Река жизни.
Роман-драма.

Предсинопсис

… Два мира – мир разума и мир иллюзии – столкнувшиеся, от пробежавшей и вспыхнувшей между ними искры Любви, в извечном противостоянии.
Два мира, два течения – одной и той же великой реки – Реки жизни…

Действие романа разворачивается в начале 90-х годов – на стыке распада огромной Страны – времени, когда брезжила впереди великая Надежда, некая объединенная, в идеях, Надежда – на собственный разум ли, Бога… способность на Веру.
Надежда – так, увы, и не ставшая Верой.
Верой… Реальностью.
Надежда, обернувшаяся ныне в пепел – осыпавшийся на шероховатые окровавленные камни дороги в Ад… дороги, которую мы исступленно строили все эти годы сами.
И по которой вошли в этот Ад – сами.
Ад – который воздвигли мы тоже сами.
Ад – с оставляемой там, за его стенами и вратами, Надеждой – как оставляемым у обочины уже ненужным факелом, освещавшим все эти годы нашу дорогу.
Дорогу-надежду.
«Оставь надежду, всяк сюда входящий…»
Аминь.
Amen.

… Ибо таковые лжеапостолы,
лукавые делатели,
принимают вид Апостолов Христовых.
И не удивительно:
потому что сам Сатана
принимает вид Ангела света.
		(2-е Коринфянам, 11:13, 14).

Итак смотри: свет, который в тебе,
не есть ли тьма?..
		(Луки, 11:35).

Синопсис

* Вольдемар Скачко – двадцативосьмилетний парень, едва ли не все свои сознательные годы провевший в местах не столь отдаленных, после очередной отсидки попадает в город, где живет его бывшая мимолетная пассия. Вольдемара, однако, постигает неожиданная неудача – его пассия месяц назад отбыла в те же места, откуда только что явился и он – по игривой статье за мошенничество…
Вольдемар, оказывающийся в совершенно незнакомом городе – без денег, работы, жилья, без надежды на ночлег и без малейшей перспективы – касаемо всего этого…
Удрученный этой возникшей перед ним безрадостной ситуацией, Вольдемар, задумавшись, угрюмо бредет по улице – сам не зная, куда…
* Внезапный оклик сзади.
Человек, окликнувший Вольдемара – Алекс, давний его знакомый по одной из прошлых отсидок. Некогда Вольдемар спас ему жизнь – в колонии, где они отбывали заключение, вспыхнул организованный заправилами-уголовниками мятеж, целью которого был побег нескольких крупных воров «в законе», приговоренных к высшей мере.
Мятеж – во время которого броском стальной арбалетной стрелы был убит родной брат начальника лагеря. Единственный свидетель, видевший это – Вольдемар…

…– Вольдемар! – настойчиво кричало, тормошило, толкало в спину. – Вольдемар… Вольдемар, постой же!.. Скок!
… Скок?.. – идущий вздрогнул, остановился – мучительно морща лоб, что-то припоминая… плечи его зашевелились судорожно.
Скок… Скок… это к нему, к нему – откуда-то из прошлой жизни – отрезка, очередного отрезка ее… иного измерения – оставшегося только что позади…
– Вольдемар, остановись же… ты что, оглох? – чья-то ладонь плотно и властно легла ему на плечо, легким рывком повернула вокруг оси. – Ты что, оглох? – на него глядели сощуренно-усмехающиеся глаза… глаза из прошлого – этого отрезка его, изломанного, словно линия кардиограммы. – Вольдемар же!..
– Алекс, – полувопросительно-полуутвердительно произнес, бесстрастно, окликнутый… Скок… Вольдемар… Воль…демар?..
– Наконец-то, – кивнул догонявший. – Очнулся…
– Алекс… вот это встреча! – Он и впрямь словно медленно и мучительно возвращался из какого-то отупляющего туннеля… с забрезжившим впереди светом. – Алекс… черт возьми – как ты меня нашел?
– Да никак не нашел, – засмеялся Алекс. – Еду себе… гляжу, ты плетешься. Да еще с таким видом, как будто у тебя только что из-за пазухи последнюю надежду украли…
– Так оно и есть, в общем-то, – слабо улыбнулся Вольдемар… слабо и вымученно. – Постой, – запнулся вдруг он. – Едешь… на чем едешь? И что это с тобой? – отступил он на шаг – разглядывая строгий черный костюм, белоснежную рубашку, темный галстук и короткую прическу знакомого.
– Еду? На чем еду? – чуть удивленно переспросил Алекс. – Да на машине же – на чем я еще мог бы, по-твоему, ехать?.. Не на ослике же… Как ты оказался здесь, в Новотерриконске?
– Приехал к одной своей знакомой, – неохотно пояснил Вольдемар.
– Ну, и?..
– А она недавно переехала…
– Вот как?.. А нового ее адреса ты, разумеется, не знаешь…
– Отчего же, знаю, – чуть с иронией пожал плечами Вольдемар. – Туда, откуда только что я сам. Мы, видишь ли, просто разминулись…
– Так ты оттуда? – Алекс понял.
– Оттуда…
– Когда?
– Да недели две назад.
– А теперь ни денег, ни жилья, ни работы…
– Ни знакомой, – согласно закончил Вольдемар. – Ни хрена, короче. Кроме справки об освобождении – после отбытия очередного срока. Пока последнего…
– Понятно, – задумался Алекс. – И какие, если не секрет, сейчас планы?
– Пожрать, – коротко и серьезно ответил Вольдемар – глядя в улыбающиеся глаза Алекса.
– Пожрать? – переспросил Алекс. – Ну, с этим, я думаю, проблем не возникнет. Пошли, – он хлопнул его по плечу, повернулся.
– Куда? – не понял Вольдемар.
– Да к машине же… Втяни глаза, Вольдемар, и пойдем, наконец – я бросил ее незапертой, догоняя тебя…

Обходя машину, Вольдемар окинул ее быстрым изучающим взглядом… хороша игрушка, ничего не скажешь – темно-вишневая новенькая красавица со сплетенными посверкивающими колечками впереди.
– Мерседес?..
– Да, шестисотка, – усаживаясь, Алекс небрежно-ласково провел по панели ладонью – точно по холке породистой лошади… повернул ключ зажигания… панель чуть задрожала от заработавшего мотора – словно отозвавшаяся на прикосновение, нервной дрожью, кожа…
Машина понеслась вперед… машина, все в которой дышало высокомерным уютом и блистало ослепительной чистотой – от никелированных ободков фар до коврика внизу, на котором красовались сейчас потертые дырявые туфли Вольдемара – как плевок на зеркале… Вольдемар быстро и воровато сдвинул ноги под сиденье. Алекс сделал вид, что ничего не заметил.
– У тебя нет сигареты? – торопливо спросил Вольдемар, скрывая смущение.
– Нет. – Вольдемара удивил ответ – уж он-то ожидал, что Алекс кивнет, вальяжно потянется куда-то вверх, к откидному карнизу-козырьку своей красавицы и небрежно бросит ему на колени пачку чего-нибудь не ниже «Мальборо» или «Кэмэл». – Нет, – повторил Алекс. – Здесь нет. Но я могу сейчас выйти и купить тебе что-нибудь. Что ты предпочитаешь – «Мальборо», «Кэмэл»?..
– «Приму», – ответил Вольдемар. – Раз у тебя нет ни «Мальборо», ни «Кэмэла», то «Приму»… паршивую привычную «Приму», – добавил он, задумчиво усмехнувшись.
– Как скажешь, – кивнул Алекс… подведя машину к обочине, он открыл дверцу, направился к ближайшему табачному киоску…
– Держи.
На колени Вольдемару мягко шлепнулась пачка «Примы»… паршивой привычной «Примы»… повертев ее в пальцах, он машинально отодрал бумажный клапан, извлек сигарету, подкурил… затянулся с наслаждением.
Опьяняющая слабость безвольно размягчила тело, размазала его по сиденью… голова слегка закружилась.
– А ты что же? – посмотрел он на Алекса… на пачку, возвращенную им на панель.
– Я не курю, – коротко ответил Алекс – всматриваясь в дорогу перед собой.
– Ясно, – Вольдемар понимающе кивнул. – Тебе такие курить – только себя позорить.
– Ты не понял. Я вообще не курю. Бросил. 
– Правда? – Вольдемар даже не очень удивился… зная Алекса. – А я вот никак не могу… силы воли не хватает. Впрочем, там это и не получается…
– Вполне объяснимо, – Алекс согласно кивнул – все так же не отрывая взгляда от багажника мчащейся впереди них машины. – Вполне объяснимо… сигареты заглушают чувство голода.
– Вот именно. Суровая экономика зоны. Дать желудку в морду затяжкой-другой несравненно дешевле, чем дать ему пожрать. Поэтому пачка сигарет по калорийности эквивалентна двум-трем передачам-посылкам со жратвой…
– Логично, – Алекс засмеялся. – Но ты уж потерпи пока, не молоти свой желудок по морде почем зря – сейчас мы предложим ему кое-что посущественнее бифштекса из никотина…
…Машина плавно остановилась у небольшого уютного кафе.

Поменьше болтай, да побольше вникай, – гласил один из неписанных законов того мира, который свел их некогда вместе… и закон этот выполнялся Алексом неукоснительно – с неукоснительностью, выделявшей его, Алекса, даже среди уголовного братства… возможно, это и послужило одной из причин, что время спустя он был титулован им – на одном из элитных сходняков – шагнув из бойцов-«гладиаторов» на первую ступень криминальной иерархии. Злые языки поговаривали, что столь стремительному взлету, наряду с несомненно выдающимися личными качествами, Алекс был обязан также и весьма ощутимому материальному «подогреву» нескольких «авторитетов», имевших право голоса на сходняке… но все это, вполне возможно, было лишь безосновательной болтовней злых языков, и наиболее длинные из них Алекс вскоре укоротил – ровно по шеи, по которым пришелся взмах финки или заточки, точно выяснять это никто и не собирался, а для самих укороченных это было уже, в сущности, и неважно…
– Принеси нам что-нибудь поесть, сестра, – мягко обратился Алекс к остановившейся у их столика невысокой миловидной девушке.
Сестра?.. Насколько Вольдемар помнил, Алекс никогда не упоминал, что у него есть сестра… впрочем, он никогда вообще ни о чем не упоминал…
Девушка, неслышной тенью скользя между столиками, удалилась… кивнув. Появилась она почти тотчас же… столь неожиданно, что Вольдемар даже вздрогнул.
Держа поднос на изящно растопыренных тоненьких пальчиках левой руки, правой девушка ловко и быстро расставила перед ними тарелки… Вольдемар вгляделся – это были преимущественно холодные закуски – незатейливые, добротные и сытные – именно то, что и требовалось сейчас его болезненно сжавшемуся желудку… вот эти гроздья сосисок, обжаренные с луком кусочки мяса в рисе – разновидность остуженного плова, кажется?.. молоко в запотевших узких глиняных стаканах – приятная неожиданность для дня, начинавшегося так скверно… неожиданность?.. Он вдруг опомнился. Вот именно… неожиданность. Неожиданность, а в особенности приятная неожиданность – это ловушка для дураков, приманка для святой простоты с урчащим обалдело и глупо-радостно желудком. Ничего не дается даром в этой жизни – и это тоже слишком хорошо уяснил себе Вольдемар – слишком долго он жил по законам волчьего братства, чтобы мог попасться на такую наивную приманку. Бесплатный сыр бывает разве что в мышеловке, детка… и если ты уяснишь себе эту нехитрую премудрость – беги подальше от всего бесплатного, глупая мышка – сыра ли, обещанной ли помощи. Потому что за это обманчивое бескорыстие цена – твоя жизнь, милая мышка… всего лишь твоя жизнь, такая малость – но если ты все же дорожишь этой малостью, держи свой вспотевший дрожащий носик подальше от этого манящего кусочка, милая, глупая, наивная маленькая мышка… от этого призывного, лакомого, благоухающего кусочка – с затаившейся за ним холодной, неумолимой железной скобой, которая перешибет твои шейные позвонки – едва ослепившее твой разум ощущение голода вытолкнет твой язычок из-за истекающих слюною губ и мягко подтянет его кончик к благоухающей смерти… благоухающей жизнью смерти…
– Ты знаешь, мне что-то вдруг перехотелось, – Вольдемар, виновато усмехнувшись, чуть отодвинул от себя пальцем тарелку… осторожно и мягко – чтобы не столкнуть с фиксаторов пружину, приводящую в действие скобу… холодную, неумолимую стальную скобу мышеловки…
В глазах Алекса мелькнуло недоумение… на какое-то мгновение его рука с вилкой повисла, застыла над тарелкой – замерла – словно слетевшая с ограничителей-фиксаторов стальная скоба, мчащаяся к шейным позвонкам… и остановившаяся вдруг в недоумении. Недоумении – которое мелькнуло сейчас в глазах Алекса.
– Перехоте…
Алекс не договорил.
Вольдемар, безмятежно и виновато улыбаясь, развел руками – ну, да, перехотелось вдруг отчего-то, бывает же так… инстинкт самосохранения удержал все же мышкин язычок за сжатыми в неимоверном усилии зубами… крохотными белыми зубками, крохотными и белыми – от вынужденно долгого бездействия… перехотелось, перехотелось – оставь эти упоительные гроздья сосисок себе, добрый Алекс, почтенный Алекс, владелец бесплатного сыра. Себе или вот этой милой девушке, обладательнице стройных ножек и вздернутого носика – у которой уж наверняка есть возможность расплатиться – в отличие от него, Вольдемара… оставь этот кусочек вот этой своей сестре – если только она и впрямь является твоей сестрой – оставь, оставь этот кусочек ей, добрый почтенный Алекс – у нее ведь наверняка найдется для него альтернатива – сломанным позвонкам ее тоненькой смуглой шейки. Оставь этот кусочек ей, Алекс… или своей покойной бабушке…
В глазах Алекса мелькнула вдруг догадка – он понял.
– Ты не хочешь есть потому, что думаешь, что за это с тебя потребуют какую-то услугу? – улыбаясь, спросил он… и улыбка эта заставила Вольдемара непроизвольно поежиться – усмешка тигра при виде кролика.
– Ты всегда был дьявольски проницателен, Алекс, – уважительно заметил Вольдемар… улыбаясь тоже, в ответ – и ответная эта его улыбка опять же подходила под сравнение – если и не к кролику, то где-то около.
– И опасаешься, что цена этой ответной услуги неизмеримо превысит цену услуги первоначальной? – вновь спросил Алекс… он не спросил это, впрочем, он просто констатировал это – как неизбежно логичное утверждение.
Вольдемар кивнул… на этот раз не потрудившись даже смягчить свой кивок улыбкой – слишком хорошо они с Алексом знали друг друга.
– Ну, что ж, – Алекс пристально посмотрел в глаза Вольдемару. – А если я скажу тебе, что я ничего не потребую за эту услугу?..
Вольдемар быстро отвел глаза – чтобы Алекс не успел заметить в них оглушительного хохота, затрясшего зрачки.
Услуга, оказанная бескорыстно?..
Услуга Алекса, оказанная бескорыстно?!.
Впрочем… почему нет? Это возможно, вполне возможно, очень и очень даже возможно, но… но лишь после того, как ненависть в этом мире уступит место состраданию, реки повернут вспять, а мышеловки превратятся в благотворительные столовые. Но ни мигом раньше.
Взгляд Вольдемара вновь встретился с напряженным взглядом Алекса – вернувшись.
– Ты мне не веришь, – на этот раз Алекс тоже обошелся без смягчающей улыбки… и правильно, – изнеможенно подумал Вольдемар – измученный размышлениями о предстоящей ночевке – место для которой еще предстояло найти в этом чужом незнакомом городе, легкомысленными укорами-воплями голодного желудка и этим словесным поединком, неравным и непосильным сейчас для него – и правильно – к чему лгать друг другу… им, слишком хорошо знающим сущность каждого из них?
– Ты можешь есть, – тихо, устало сказал Алекс… Вольдемар встрепенулся – неужели он, Алекс, тоже устал вести этот поединок?.. но, быть может, это и не было поединком?.. тогда что это? – Ты можешь есть, – повторил Алекс. – Я ничего не потребую от тебя взамен. Клянусь тебе в этом – если это тебя успокоит.
Вольдемару показалось, что он ослышался… мысли его смешались.
Алекс никогда не нарушал данного им слова – будь оно произнесено мимолетным обещанием или клятвой – вот как сейчас.
И Алекс прекрасно знал, что это известно Вольдемару… и что это был единственный способ заставить вилку Вольдемара потянуться сейчас к тарелке – все еще недоверчиво и робко. Первый кусочек мяса сполз с ее краешка и…
И ничего не случилось.
И железная скоба осталась на месте – на своих фиксаторах-пружинах, непотревоженная.
Быть может, и не было ее, этой скобы?..
Быть может, за четыре года последней его ходки здесь и впрямь что-то изменилось? – реки потекли вспять, Зло скорчилось и издохло под ногами Добра, а воры в законе переквалифицировались, от нечего делать, в добрых дедов морозов – раздающих бесплатный рождественский сыр?..
– Я хочу выпить, – хрипло, сквозь мучительно стиснутые зубы выдохнул Вольдемар. – Можно мне выпить? Клятва распространяется и на это? – попытался он пошутить.
– И на это.
Алекс подозвал все ту же девушку… сказал ей что-то – Вольдемар не расслышал, что именно, – девушка перевела взгляд на сидящего словно в оцепенении Вольдемара… понимающий и сострадательный взгляд, улыбнулась – и от этой ее улыбки у Вольдемара перехватило дыхание – так и впрямь могла бы улыбнуться сестра, его собственная сестра – будь она у него – улыбкой доброй и ободряющей…
Сестра… брат… «… ты знаешь, что это такое – брат… ты, тварь?!.» … откуда это?..
Вольдемар стиснул кулаками виски… ослепительно и зримо вновь предстало перед ним лицо подполковника, начальника лагеря… какого по счету?.. лицо – искаженное страданием и ненавистью.
Ты знаешь, что такое брат?!.
Нет… он не знает этого, у него ведь никогда не было брата… но он знает, кто метнул заточку в висок этого лейтенантика, брата начальника лагеря.
Ты ведь знаешь это, верно?..
Ты видел его, сволочь… сволочь…
… Побег готовился тщательно и долго.
Побег – для двоих «авторитетов», которым в любом случае уже нечего было терять – каждому из них все равно светила полновесная «вышка» – даже если бы каким-то чудом им и удалось отнекаться от половины того, что уже было доказано следствием…
Побег – над подготовкой которого работали и по эту, и по ту сторону «колючки»…
Но и многие из тех, кто был непосредственно задействован в готовящейся операции, знали лишь свои функции – не более. Функции-роли – в назревающем дерзком спектакле, режиссеры которого прятались далеко вглуби сцены…
Спектакле – первый акт которого начался поздно вечером, как раз перед отбоем – когда сразу в нескольких местах вспыхнули подготовленные «отрицаловкой» – аристократией преступного мира – мятежи… и толпы взъерошенных, орущих зэков, направляемые умелой невидимой рукой, заполонили замкнутое пространство – уголовные князья и бароны выводили на сцену статистов…
И в возникшей суматохе «авторитеты» уже благополучно переваливали через «колючку», как вдруг ожила одна из опомнившихся вышек, и вееры очередей заставили беглецов залечь, бессильно вжаться в землю.
Вот тогда-то и вылетела эта заточка… не заточка даже, а короткая стрела из крохотного арбалета, сбившая стрелка с вышки и открывшая беглецам путь…
Побег наделал немало переполоха, в лагерь тотчас же прибыла следственная спецгруппа. Проработала она неделю и до многого докопалась. Но кое-что так и оставалось невыясненным. И прежде всего, то, кто же снял с вышки лейтенанта, пресекшего было путь беглецам…
Территорию лагеря разграфили на листе ватмана на квадраты и методом выяснения местопребывания в момент мятежа каждого зэка начали сужать круг около вышки.
Перекрестные допросы следовали один за другим, местонахождение каждого заключенного фиксировалось и алибировалось лишь после двух-трех подтверждений свидетелями, отсеиваемые сыпались, как горох сквозь решето, через расчерченный бредень следователей.
И настал день, когда в следственную комнату вызвали его, Вольдемара…
– Где вы находились во время возникших беспорядков? – спросил его один из следователей, пожилой майор с уставшим от недосыпания лицом и припухшими глазами… руководитель группы, – догадался Вольдемар.
Перед ним раскинули схему-карту лагеря, разграфленную на мелкие квадратики-ячейки. Квадратик с той самой подавленной вышкой был оконтурен красным фломастером.
– Укажите сектор.
Врать не имело смысла… им это уже было известно и без него. Как и то, что он обязан был видеть того, кто метнул эту арбалетную стрелу.
Вольдемар вяло ткнул пальцем в этот оконтуренный сектор… словно загоняемый волк, попадающий, наконец, в очерченный красными флажками квадрат.
– Где вы стояли?
– Вот здесь, – палец Вольдемара ткнулся в точку внутри этого квадрата… мордой волка, лихорадочно нащупывающего лазейку-выход за флажки… выход, от которого его отбросили – тотчас же.
– Нет. Вас не могло быть там.
– Почему? – безразлично поинтересовался Вольдемар.
– Потому что эта точка просматривалась из секторов 9 и 46. Находящиеся там не видели вас. Зато вы были видны из сектора 4… вот отсюда.
Вольдемар пожал плечами.
– Вы могли стоять только здесь.
Палец майора ткнулся в точку чуть левее указанного им, Вольдемаром, места… в ту точку, где он и стоял. Точку-пространство метра три шириной, с тянущейся впереди длинной кирпичной стеной хозяйственных построек – вдоль которой и мелькнула тогда перед Вольдемаром легкая фигура-тень – того, кто снял этого лейтенанта с вышки…
– И вы просто обязаны были видеть этого человека, – с нажимом повторил майор.
И это было так.
Он видел его, обязан был видеть. Утверждать обратное было все равно, что утверждать, что черное – это белое.
И он действительно видел его…
Вольдемар молчал… да им и не требовался его ответ… им просто надо было, чтобы он понял существующее положение вещей – то, что они знают – знают то, что знает он.
И его молчание не меняло это положение… положение обложенного волка, прочно сидящего в этом очерченном красным фломастером секторе – за флажками. 
– Вы пока можете идти.
Он поднялся… пошел к двери.
А вечером его вызвали на опознание – в ту же комнату.
Перед ним стояли шесть человек – которым не нашлось места в разграфленной схеме, но и в красный сектор кого-то из них еще только предстояло загнать… сюда, за флажки, ему в компанию.
Вторым слева стоял Алекс.
С которым он встретился взглядом… едва ступил на порог.
Вольдемар медленно прошел вдоль этой небольшой, расположенной у стены шеренги. К груди каждого из стоящих был прикреплен порядковый номер – на небольшом кусочке картона.
– Нет… я не знаю, – сказал, наконец, он.
– Хорошо, – кивнул майор. – Уведите их.
Шеренгу вывели.
– Теперь ты можешь говорить, – сказал майор… когда за последним закрылась дверь.
– Я не знаю, – повторил Вольдемар упрямо… глухо, едва слышно.
Они усмехнулись, переглянувшись.
– Я не знаю, – снова повторил он. – У меня плохая память на лица, – спасительная фраза, которой то и дело приходилось ему прикрываться – в течение всей жизни. И зачастую лучше действительно иметь ее такой. – Почему бы вам не сказать, что это сделал я?
– Потому что вы не могли сделать это.
– Почему же?..
– Траектория полета стрелы исключает возможность ее броска с той точки, где находились вы, – терпеливо пояснил майор. – Есть такое понятие – величина угла между стрелком и целью. Наложение ее на график полета и дает представление о месте, где находился стрелявший. Который стоял вот здесь, – палец майора ткнулся в уже другую схему – увеличенный фрагмент-фотографию исследуемого участка зоны. – Вот здесь, на карнизе крыши вот этой постройки, видите? После выстрела он спрыгнул вниз… вот сюда. И мог бежать только в этом направлении – вот тут. Больше бежать ему было некуда – справа тянулась еще одна стена, у которой стояли вы, прямо – забор с вышкой и колючей проволокой. И он бежал вот здесь, по этому своеобразному туннелю из двух стен. Мимо вас.
– Я не видел его лица, – вновь повторил Вольдемар.
Наступило молчание.
Майор пожал плечами… в конце концов, его работа была выполнена – он нашел возможного свидетеля. Что будет дальше – это уже не входило в его компетенцию. Возможного, лишь возможного… потому что доказать все равно ничего было нельзя. Потому что этот свидетель мог утверждать, что в эти полторы-две минуты, когда мимо него бежал стрелок, он тер запорошившиеся внезапно глаза. Или отвернулся к стене – помочиться. Или еще какую-нибудь подобную чушь – поверить которой было невозможно, но так же невозможно было бы и опровергнуть.
И его опять отпустили.
А вечером вызвали к начальнику лагеря – когда спецгруппа уже отбыла – вместе со своим эрудированным майором, расчерчивающим пространства и события на квадратики…
И они остались вдвоем в этом кабинете – он и начальник лагеря.
– Садись, – коротко бросил подполковник.
Вольдемар опустился на указанный табурет.
Некоторое время начальник мерил шагами кабинет… молча. И вдруг резко остановился перед ним. 
– Ты можешь плести, что угодно… но ты видел его.
– Нет, – опустив голову, упрямо повторил Вольдемар.
Подполковник неожиданно присел перед ним на корточки, уперевшись в его колени ладонями… поймал его взгляд.
– Ты видел его. Видел. Ты знаешь, что тот, которого он убил, был моим братом?..
Вольдемар молчал.
Подполковник усмехнулся… продолжая удерживать взгляд Вольдемара взглядом своим – остановившимся, полубезумным.
– Они уехали… а мы остались. Мы с тобой. Так что подумай… подумай хорошенько…
И начался этот неравный поединок – между бесправным зэком и всесильным начальником лагеря.
Для начала его бросили в карцер – на трое суток.
Затем еще на трое – но уже избитого до бесчувствия, после того, как разговора между ним и начальником лагеря опять не получилось…
И, наконец, вывели однажды к запретной зоне.
Подполковник взял у одного из солдат-конвоиров автомат… передернул затвор, кивнул.
– Беги.
Он стоял и молчал. Можно было бы, наверное, побежать… и разом окончить все. Окончить этот страшный, исступляющий поединок – финал которого не оставлял сомнений. А в акте-заключении напишут, что такой-то такого-то числа был убит при попытке к бегству… кто там будет выяснять, как шлепнули какого-то вшивого зэка, да еще с двумя судимостями за плечами – неисправимого, стало быть. Да и кому выяснять-то?.. Ни семьи, ни родни, ни кола, ни двора у него не было – к этим его двадцати восьми годам.
– Беги. Беги, падла. Или говори. Говори, сволочуга! – сорвался на крик начальник.
Он стоял… и молчал.
Подполковник отшвырнул автомат и, круто повернувшись, пошел назад.
Автомат подобрали, а его опять отправили в барак.
Через неделю начальника лагеря заменили. Куда делся прежний, никто не знал. Быть может, деяния его все же дошли куда-то наверх и его сняли. Может, сам подал рапорт о переводе – не в силах ежедневно видеть того, кто знал – кто был убийцей его младшего брата… гораздо проще было бы, если бы этим убийцей был он, Вольдемар. Но он не был убийцей, он лишь знал… и безвинность противника настоятельно останавливала расправу над ним…
И он исчез… и никому до этого не было никакого дела – а зэкам так и подавно… убрали одного, поставят другого – свято место пусто не бывает. Никому не было до этого никакого дела – кроме него, Вольдемара… и того, чье имя он так и не назвал. И поединок закончился… оборвавшись.
Почему он не выдал его?
Странно… Вольдемар и сам, наверное, не мог бы толком ответить на этот простой вопрос.
Когда однажды – уже после исчезновения прежнего начальника – к нему подошел Алекс.
Он как раз обтесывал стойку под стропила – по распоряжению нового начальника меняли подгнившую крышу одного из блоков-бараков.
И рядом никого не было.
– Почему ты так поступил? – тихо спросил Алекс. 
Вольдемар вогнал топор в бревно… долго вытряхивал из рукава залетевшую туда стружку… поднял глаза – встретившись взглядом со взглядом Алекса – вопросительным, напряженным, пытающимся понять.
Понять, почему он, неумолимо подгоняемый этим своим молчанием к собственной гибели, так и не сознался, что стрелок, возникший вдруг перед ним тогда на крыше, и был Алекс… именно Алекс, и никто другой – он видел его тогда – приникшего к скату крыши и поднимающего свой арбалет – так же ясно и отчетливо, как и сейчас – стоящего перед ним…
Вольдемар поднял глаза.
И сказал то же, что твердил упрямо весь этот месяц – майору-следователю, начальнику лагеря… всем.
– Не знаю.
Алекс помолчал… морща лоб. Кивнул. И так же неслышно исчез – как и появился.
А еще через полгода исчез и сам Вольдемар – срок закончился и он покинул лагерь – очередной.
До срока очередного – который и не преминул подоспеть к нему вскоре…
Все плыло перед Вольдемаром… плохо соображая, что делает, он несколько раз ткнул горлышко бутылки мимо рюмки… рюмка опрокинулась, покатилась по столу, упала на пол, разбилась – выплескивая коньяк и разлетаясь крохотными хрустальными кусочками, брызнувшими в неярком искусственном свете снопами лучей… как бриллианты, – отстраненно протащилось в сознании Вольдемара. Все та же девушка, обслуживающая их столик, быстро и ловко убрала осколки, поставила новую рюмку. Алекс бережно перехватил из руки Вольдемара бутылку, налил до половины рюмку.
– Пока хватит, – мягко, но твердо сказал он. – Следующая – после того, как ты хотя бы немного поешь… не удивлюсь, если у тебя с самого утра крошки во рту не было.
– С вечера, – безвольно поправил Вольдемар… и, заметив чуть удивленный взгляд Алекса, пояснил, – со вчерашнего вечера…
– Тем более, – Алекс кивнул.
– А ты… что же? – Вольдемар только сейчас заметил, что на столе лишь одна рюмка.
– Я не употребляю спиртного, – усмехнулся Алекс.
Вольдемар тоже усмехнулся – машинально повторив его усмешку… утрачивая способность чему-либо удивляться уже окончательно… пожевал сосиску. Кивнул вновь на рюмку.
– Ты уверен? – заколебался Алекс.
Вольдемар вяло поднял вверх большой палец, полузакрыл глаза… ощутил тычущийся в его пальцы прохладный граненый столбик ножки рюмки, плеснул коньяк в рот.
Жидкость обожгла небо, раскатилась по телу – сминая и расслабляя мышцы, теплая волна вернулась  обратно – ударив изнутри в глазницы, барабанные перепонки, гортань…
Девушка, эта девушка, – оглянувшись, подумал вдруг Вольдемар. – Наверное, она и впрямь сестра Алекса… ибо у Алекса, прежнего Алекса, не было и не могло быть такой подружки…
И это было последнее, что успел еще подумать Вольдемар – прежде чем сорвавшаяся с потревоженных фиксаторов скоба с чудовищной скоростью ринулась вниз – обрушиваясь и разнося его шейные позвонки в окровавленные клочья, разлетающиеся по холодной полированной поверхности стола…

*Вольдемар – очнувшийся утром в квартире Алекса.
*Приводящий его в чувство Алекс.
*Алекс – который никогда и ничего не забывал, в том числе и ту давнюю услугу, оказанную ему некогда Вольдемаром – и берущий его под опеку – услугой ответной…

… – Проснулся? Вот и хорошо. Сейчас кофе будем пить, – услышал Вольдемар где-то около себя… над собой.
Он с усилием раскрыл невидящие еще глаза… затылок невыносимо ломило – словно вчерашний удар пришелся не по шейным позвонкам, а чуть выше…
– Ты прости… мне не надо было вчера давать тебе пить, – вновь услышал над собой Вольдемар – сожалеющее… разлепил, наконец, глаза. Над ним с влажным полотенцем стоял Алекс… легонько подхватив Вольдемара под лопатки, он приподнял его на диване, приложил к затылку мокрую ткань. Боль чуть отступила…
– Чем это ты меня? – Вольдемар спросил это едва слышно… мучительно морщась.
– Топором, – невозмутимо пояснил Алекс – продолжая осторожно манипулировать мокрым полотенцем, массируя его шею, виски, лоб.
– Странный ответ…
– На не менее странный вопрос, – сказал Алекс… полотенце поползло к макушке – мягко и прохладно… Вольдемар даже застонал тихонько – от наслаждения. – Мы не успели тебя вчера подхватить – так мгновенно ты опьянел…
– Где я?
– У меня дома, – ответил Алекс. – А теперь давай–ка отложим дальнейшие расспросы до полудня – когда ты вновь обретешь способность рассуждать более или менее здраво…
К полудню Вольдемар обрел все же эту способность… более или менее…
Оглядел просветлевшим взором шикарную квартиру Алекса – укомплектованную такой же шикарной мебелью… задержал взгляд на первоклассной японской видеотехнике, на картинах – Вольдемар мало что смыслил в живописи, но он знал, что в ней смыслил Алекс – и поэтому картины эти вряд ли могли быть обычной дилетантской мазней – пусть даже и талантливой. Одна из них особенно привлекла внимание Вольдемара – девушки, играющие в мяч… яркий, искрящийся, почти детский рисунок – висевший, тем не менее, в самом центре экспозиции. Быть может, Алекс и сам занялся живописью?.. Впрочем, будь это даже и так, он вряд ли поместил бы свое творение на столь почетное место – Алекс никогда не был тщеславен. Все же Вольдемар спросил, кивнув на заинтересовавшую его картину.
– Это не ты?..
– Нет, – усмехнулся Алекс. – Это Пикассо.
– Пикассо? – изумился Вольдемар. – Тот самый? Настоящий?..
– Тот самый. Настоящий, – опять усмехнулся Алекс.
– Я думал, это ты, – словно оправдываясь, сказал Вольдемар. – Ты ведь всегда тяготел к этому… такому. Еще оттуда, помнишь?..
Алекс снова усмехнулся… кивнул.
Это было правдой… даже на зоне Алекс не в силах был удержаться, чтобы не скрасить свой быт чем-нибудь возвышенным и прекрасным – финкой с ручкой в форме обнаженной танцующей девушки, например, – признательный дар одного осужденного еврея-гравера, которого Алекс избавил как-то от суровой необходимости стать педерастом – за нарушение придворного этикета зоны… по неопытности и незнанию, впрочем, а отнюдь не по злому умыслу.
Гравер был наивен и доверчив, как дитя – и эта черта и сгубила его там, на свободе, когда по простоте душевной он сработал однажды заказанный ему штамп. Который и шлепнулся незамедлительно на подготовленную заблаговременно справку, результатом чего явилось то, что государство безвозвратно потеряло кругленькую сумму – перечисленную из его банка и обналиченную на счету одной частной фирмы – следы которой стало найти столь же трудно, как и следы ее канувших в безвестность отцов-основателей. А разъяренному государству осталась лишь ниточка-хвостик – в лице ничего не подозревающего бедняги-гравера, которого соответствующие органы и сцапали незамедлительно. Но хвостик этот, увы, не мог привести к ловкой мышке – которой и след уже давным-давно простыл. Да и сам-то хвостик оказался не хвостом мышки, а скорее хвостом ящерицы – отбрасываемым ею при нужде… есть такая удобная черта у этого изумрудно-зеленого зверька, юркого и глазастого, ловкость которого не уступает ловкости той же упомянутой мышки…
И горе-ювелир загремел на зону – со своими двумя годами общего режима – хоть каким-то утешением для облапошенной державы. Дальше зоны греметь было уже некуда – но злополучный гравер ухитрился не остановиться и тут – однажды возмутившись поведением одного весьма солидного лица из преступного мира, вознамерившегося конфисковать у него миниатюрный мельхиоровый крестик. Крестик, столь приглянувшийся джентльмену от криминала, был истинным шедевром… как и все, что выходило из-под пальцев гравера – в которые, вероятно, и перекочевал весь здравый смысл, отпущенный ему природой, – весь, без остатка – и где в обычном месте пребывания его не осталось, надо думать, ни капли – иначе гравер отдал бы свой крестик, не пикнув. Но гравер таки пикнул и ухватился за изымаемую собственность мертвой хваткой. Толкнуло его на это, скорее всего, отчаяние – изготовленный крестик он надеялся выгодно обменять на сигареты и чай – основную валюту зоны. Поэтому он выдрал свой шедевр из липких лап высокопоставленного грабителя, высказав попутно все, что думает о его поступке и о нем самом. Обомлевший авторитет, отвыкший от такого обращения еще лет тридцать назад, безропотно выпустил из рук крестик и удалился, а спустя всего лишь какой-то час в барак ворвалось несколько крепких решительных ребят, посвятивших следующий час преподанию бунтарю правил хорошего тона зоны. Но мордобой явился лишь первым этапом вразумления – ибо за ним неизбежно следовал и второй – к начальной стадии которого и подоспел так удачно появившийся в бараке Алекс. Моментально оценив обстановку, он остановил воспитателей, уже успевших сдернуть штаны с трясущегося и икающего гравера и отправился к оскорбленному авторитету.
Отсутствовал он довольно долго… и все это время несчастный мятежник протрясся с голой задницей перед плотоядно ухмыляющимися и сексуально перемигивающимися воспитателями. Однако Алекс все же вернулся, уладив инцидент и разочарованные блюстители нравов убрались несолоно хлебавши. А перепроданный гравер стал работать на Алекса – попав из огня в полымя – мастеря кинжалы, финки, четки и те же крестики. И самой первой сработанной им финкой стала та самая, с рукоятью в виде обнаженной танцовщицы – работой столь тонкой и изящной, что до нее далеко было и тому же Пикассо – даже вот этому, что висел на стене шикарной алексовой квартиры – девушки на холсте которого и в подметки не годились той, что танцевала над отточенным стальным жалом шедевра захолустного Мастера. 
Миниатюрные губки танцовщицы были раскрыты в дразнящей лукавой улыбке… губки, на нижнюю из которых опускались два едва заметных крохотных клычка.
Манящая, лукавая, двусмысленная улыбка танцующей вампирочки…
Финочка-вампирочка…
– Я подумал, что ее нарисовал ты, – словно оправдываясь, сказал Вольдемар.
– И все это благополучие, окружающее тебя, обязано своему появлению здесь исключительно благодаря неустанной работе карандаша и кисти маэстро Алекса? – засмеялся Алекс. – К сожалению, нет… хотя в мысли этой и кроется определенный интерес… Но опустимся к материям более низменным, хотя от этого и не менее настоятельным. Я так понимаю, что свою программу-минимум – как следует нажраться – ты уже выполнил?..
– Это точно, – согласился Вольдемар… ощупывая на лбу здоровенную шишку – след вчерашнего падения лицом в стол.
– Прекрасно. Теперь перейдем к программе-максимум… если таковая у тебя наличествует, разумеется…
– Она наличествует, – быстро ответил Вольдемар. – Она-то наличествует, Алекс. Не наличествует возможностей для ее реализации, вот в чем беда-то.
– А чего бы тебе хотелось, Вольдемар?..
Вольдемар недоуменно взглянул на него.
– Много чего… перечислить по пальцам?
– Перечисли…
– Во-первых, жилье, – загнул мизинец Вольдемар. – Во-вторых – работа, дающая возможность содержать это жилье… а также одеваться и питаться. Есть еще желание обустроить свою личную жизнь… но это оставляется на отдаленную перспективу.
– И все?
– И все.
– Что ж, все это, думаю, устроить будет достаточно просто, дружище.
– Вот так даже? – недоверчиво посмотрел Вольдемар. – Ты что, Господь Бог, Алекс?
– Нет, – засмеялся Алекс. – Я не Господь Бог… хотя и нахожусь от него в непосредственной близости… гораздо более непосредственной, чем ты, может быть, думаешь, – непонятно добавил он, смеясь.
И непонятный смех этот вновь моментально вернул расслабившегося было Вольдемара к реальности.
– И все это с одним условием, Алекс… одним непременным условием, – заключил Вольдемар… пристально глядя на него.
– Каким же? – Алекс погасил смех.
– Я уже устал… смертельно устал, Алекс. И больше уже не хочу туда… понимаешь?
– Понимаю, – кивнул Алекс… и в глазах его и впрямь промелькнуло нечто вроде понимания и сострадания – отдаленный отблеск того, что промелькнуло в глазах той вчерашней девушки из кафе. – Я понимаю, Вольдемар. Никакого криминала не будет, обещаю это тебе.
– Зачем ты это делаешь, Алекс? – вдруг спросил Вольдемар… не расслабляя туго сжатую там, внутри, пружину – привычно и инстинктивно.
– А ты не догадываешься?
– Нет.
– Что ж… тогда я переоценил твои умственные способности, – отчужденно сказал Алекс. – И все же подумай… 
Вольдемар вздохнул.
– Все это было давно, Алекс. И потом… откуда ты знаешь – вдруг я и в самом деле ничего не видел?..
– Ты видел.
– Ну, видел. И что это меняет? Все это было давно, слишком давно, Алекс…
– Однако, было.
– И я давно уже все забыл, – глухо закончил он.
– Зато я не забыл. Ничего.
Вольдемар пожал плечами.
– Итак, мы остановились на работе… Какая именно тебя работа устроила бы?
– Самая простая, – вздохнул Вольдемар. – Самая простая, Алекс. Где не надо думать. Потому что думать я уже тоже устал…
Алекс вновь кивнул… понимающе.
– Грузчиком устроила бы?..
– Именно такая и устроила бы. Не требующая особого напряжения мозгов…

Утром они поехали на место его новой работы…
– Побудь пока здесь, – бросил Алекс, захлопывая дверцу.
Вольдемар остался сидеть в машине, полуприкрыв глаза в ожидании…
Вернулся Алекс довольно быстро.
– Пошли.
Они направились к виднеющемуся невдалеке двухэтажному магазину.
«Second Live», – разобрал Вольдемар на огромной броской вывеске над входом.
– Как это переводится?
– «Вторая жизнь», – рассеянно пояснил Алекс… привычно толкнул толстую стеклянную дверь, пропуская Вольдемара вперед… уверенно направился к едва заметной вглуби довольно вместительного помещения двери.
Вольдемар старался не отставать. Все же он успел окинуть заинтересованным беглым взглядом зал магазина – с исчерчивающими его перекладинами, на которых ширмами-шпалерами висела одежда. Между  перекладинами толпились люди – щупая, осматривая, выбирая. В расположении одежды чувствовался определенный порядок, она висела не хаотично, а была разделена по сезонам, на мужскую, детскую, женскую… даже по странам – Голландия, Бельгия, Италия, Франция, США. Табличек с отечественными названиями Вольдемар не заметил. Тут и там виднелись прохаживающиеся между этими стеллажами-перекладинами продавцы – все, как одна, молоденькие симпатичные девушки в одинаковой форменной одежде и фирменными значками на груди – со все той же надписью-эмблемой «Second Live», готовно советуя, консультируя, помогая сделать выбор…
У этой очередной двери Алекс посторонился, опять пропуская Вольдемара вперед… они оказались в каком-то кабинете – с сидящей за письменным столом с журчащей у уха телефонной трубкой его хозяйкой – скорее всего, заведующей магазином – полной представительной дамой средних лет.
Увидев входящих Алекса и Вольдемара, она быстро смяла разговор и поспешно поднялась. Алекс тут был, очевидно, важной птицей…
Усадив Вольдемара, он непринужденно расположился в кресле, улыбнулся и выразительно подмигнул заведующей.
Та тотчас же нажала какую-то кнопку, вмонтированную в крышку стола. Через несколько минут в дверь постучали и появилась девушка – одна из тех, что сновали между покупателями в торговом зале. Заведующая отрывисто бросила ей несколько слов. Девушка кивнула и исчезла. Время спустя она появилась вновь – с небольшим разносом, на котором стояли три крохотные чашечки – с тоненько и прихотливо вьющимся над ними ароматным дымком. Одну из них Алекс подал Вольдемару и, подсев к заведующей поближе, начал с ней разговор вполголоса.
Пока они разговаривали, Вольдемар, не прислушиваясь, сосредоточенно отпивал кофе короткими мелкими глотками и разглядывал кабинет.
Массивный полированный стол, несколько полированных же шкафов у окна, сейф – между двумя изысканными настенными светильниками, плотные неброские шторы – подобранные под цвет обоев… компьютер на низенькой тумбочке у стола – чем-то кабинет этот неуловимо напоминал уменьшенную копию квартиры Алекса… та же шикарная копия в миниатюре – даже с висящими на стенах несколькими небольшими картинами. Непроизвольно Вольдемар даже поискал на них взглядом девушек с мячом… но тут их не было. Или же они, быть может, просто перекочевали в торговый зал – пристроенные к делу… Все же хоть чего-то недоставало в этой шикарной миниатюрной копии алексовой квартиры, – с непонятным удовлетворением пронеслось у него в голове. – Шикарной копии – с двумя сидящими за столом шикарными обитателями его, кабинета – где он, со своими стоптанными туфлями и ободранной курткой на голое тело, вновь чувствовал себя вызывающим плевком на зеркале или марсианином…
– Хорошо, сестра. – Алекс кивнул, заканчивая разговор… опять сестра? – удивился Вольдемар. – Сколько же у него этих сестер?.. – повернулся к Вольдемару.
– Вот отныне твой шеф, дружище. Ее зовут Светлана Яковлевна и она введет тебя в курс дела. Надеюсь, вы поладите…
Он поднялся… подошел к Вольдемару.
Протянул руку.
– Все. Желаю успеха…
Дверь за ним закрылась.
Заведующая неторопливо поднялась.
– Пойдемте… как вас зовут?
– Вольдемар.
– Пойдемте, Вольдемар…
Они шли по какому-то длинному коридору – заведующая и следующий за ней сзади Вольдемар.
Вскоре коридор резко оборвался, расширяясь, и они оказались в огромной подсобке, заваленной тюками. На некоторых из них расположилось несколько молодых крепких парней. При виде заведующей они приподнялись. Две девушки в отдалении, быстро сортирующие, склонив головы, содержимое этих тюков, наклонились еще ниже и еще проворнее заработали руками.
Заведующая подошла к одному из этих парней – широкоплечему крепышу с округлым румяным лицом, что-то сказала ему вполголоса. Тот кивнул.
Заведующая повернулась к Вольдемару… доброжелательно улыбнулась.
– Все. Желаю успеха, – сказала она… бессознательно повторив напоследок слова Алекса…
Работа более чем оправдала все чаяния Вольдемара – оказавшись спокойной и до того простой, что проще, наверное, было разве что опорожниться. Суть ее, первый этап, точнее, заключался в ожидании машины, содержимое кузова которой – все те же тюки с одеждой – надо было перенести в подсобку и аккуратно сложить у специально отведенной для этого стены – откуда они переправлялись к девушкам-сортировщицам. Машины приходили с двухчасовым интервалом и за два-три цикла Вольдемар освоился вполне и работал с новыми коллегами уже наравне…
Время пролетело до того неожиданно быстро, что Вольдемар даже несколько растерялся, когда рабочий день закончился.
Он вышел на улицу… опустился на бордюр у самой стены подсобки…
Уставший, но удовлетворенный, Вольдемар курил, сплевывая между широко раскинутых ног в дырявых туфлях.
Едва он успел докурить, как у железных дверей подсобки вновь остановилась знакомая уже машина…
– Ну, как тебе первый день? – поинтересовался Алекс, присаживаясь рядом.
– День, как день, – пожал плечами Вольдемар.
Алекс кивнул… вытащил бумажник, отсчитал сумму… положил на колено Вольдемара.
– Не ерошись, это аванс – в счет зарплаты.
Почесав за ухом, Вольдемар все же взял деньги.
Алекс критически оглядел Вольдемара.
– Докурил? Пойдем…
Они вошли в уже опустевшую подсобку… Алекс тщательно запер за собой дверь – вдвинув массивный засов в металлические же петли ворот.
– Я сейчас вернусь, а ты пока выбери себе из одежды, что нужнее… вот отсюда, – он подвел Вольдемара к стопам, подготовленным к переправке в торговый зал.
Вольдемар огляделся.
Вытащил рубашку… плотную и неброскую. Перепробовав несколько пар, подобрал туфли – крепкие коричневые ходунцы из австралийской, судя по этикетке внутри, кожи. Поглядел на пакеты с носками, вздохнул… с сожалением отвернулся.
Появился Алекс… удовлетворенно застегивающий свою иссиня-черную кожаную куртку с явственно оттопыривающейся на левой груди стороной… подошел к Вольдемару.
– Подобрал?..
– Ага. Вот это, – показал Вольдемар аккуратно свернутую рубашку. – И вот это, – протянул он туфли. – Можно?..
Алекс вздохнул… подошел к стопам сам.
– Держи…
К Вольдемару полетели брюки, две рубашки, свитер, куртка… Вольдемар едва успевал подхватывать все это и складывать рядом с собой, на все том же тюке с одеждой.
– Держи, – полетела вместительная кожаная светло-коричневая сумка с множеством поблескивающих замков-молний и ненавязчивой эмблемой на клапане.
А это зачем? – едва успел удивиться Вольдемар… как полетели уже зимние вещи – пуховая куртка, сапоги, шапочка – все опять же новенькое, едва ли ношеное…
… Алекс удовлетворенно оглядел одетого с иголочки Вольдемара с раздувшейся сумкой на плече… задержав чуть взгляд на его небритом лице.
– Вот теперь порядок.
Он порылся в кармане, извлек какую-то бумажку… протянул Вольдемару.
– Здесь адрес одной старушки… поживешь пока на квартире у нее, а там будет видно.
– А это куда? – кивнул Вольдемар на свои, лежащие у ног, обноски.
– Оставь себе на память, если хочешь, – усмехнулся Алекс.
– Будь она неладна, такая память, – буркнул Вольдемар.
– Тогда вот в этот ящик.
– А что там?
– Отбраковка. Такая же рвань, как это.
– И куда ее потом? На зоны освобождающимся? – попробовал пошутить Вольдемар.
– Нет, – и себе усмехнулся Алекс. – У зон есть государство – вот оно пусть их и обеспечивает.
– Тогда куда?
– На целлюлозно-бумажные комбинаты – на переработку, если это уж так тебя интересует, – пояснил Алекс. – Здесь ничего не пропадает – деньги считать умеют.
– Понятно. – Вольдемар задумался… отважился, наконец. – А сколько все это стоит – это, на мне… и в сумке?..
– Зачем тебе? – удивился Алекс.
– Из интереса…
Алекс наметанным взглядом окинул Вольдемара… быстро подсчитал. Назвал сумму.
– Так мало? – изумился Вольдемар. – Не может быть… я думал, по крайней мере, вдесятеро больше.
Алекс покачал головой.
– С тобой, дружище, разговаривать еще труднее, чем с тем ушлым майором из госбезопасности… честное слово. Пойдем, так и быть…
Он опять привел Вольдемара в торговый зал – уже опустевший, со взведенной на окнах сигнализацией… кивнул на ряды развешенной одежды.
– Посмотри на ценники…
Недоверчиво оглядываясь, Вольдемар прошел все же с десяток метров – приглядываясь к висевшим на рукавах, клапанах карманов крохотным ярким этикеткам. Цены действительно были почти символическими… Вольдемар даже глаза протер. Побежденно вернулся обратно.
– Поверил?..
– Ничего не пойму. Ведь все это настоящее, новенькое…
– Конечно.
– А цены…
– Вот именно. В этом-то и суть этого бизнеса. Не перегревай себе мозги, дружище… прими все, как есть.
– Ну, да, – согласился Вольдемар… и опять задумался.
– Что еще? – нетерпеливо спросил Алекс… бросив быстрый взгляд на часы.
– Вот что… Удержишь все это из моей зарплаты.
– Ты что, рехнулся?!.
– Удержишь, – твердо повторил Вольдемар… выдерживая яростный взгляд Алекса. 
– Как знаешь, – сдался, наконец, Алекс… махнув рукой. 
Они вышли на улицу – через все ту же толстую стеклянную дверь, в которую вошли утром.
– Подвезти? – предложил Алекс… кивнув на машину.
– Да нет, сам дойду… хочется пройтись, – отказался Вольдемар.
Алекс понимающе кивнул.
– Не потеряй адрес.
– Ага…
… Вольдемар неспешно шел по тротуару… раздумывая… удовлетворенно и лениво. И суммируя итоги происходящего с ним. Новенькая одежда на все сезоны, обут, сыт, есть работа. И есть жилье – он еще крепче сжал в кулаке бумажку с адресом. Неплохое начало – для вчера еще голодного желудка… Вольдемар даже засмеялся от полноты чувств… ощущая себя уже человеком – а не голодным оборванцем с тревожно и напряженно бегающим взглядом… даже с бумажником, черт возьми!
Человеком – слившимся с остальными, идущими ему навстречу и обгоняющими его людьми…
И он идет по тротуару – с ними – неспешно и уверенно… на равных. Не шарахаясь и не сжимаясь стыдливо – со своими дырявыми туфлями и урчащим желудком. Ибо он уже тоже  – человек… со всеми атрибутами, составляющими полноценное и достойное человеческое бытие – приличной одеждой, сыто притихшим желудком, возможностью работать и зарабатывать, ожидающей где-то там, впереди, квартирой… настоящей, людской обителью – а не провонявшимся испарениями и безысходной тоской блоком-бараком… квартирой – с кроватью, а не опостылевшими до тошноты нарами…
И бумажником.
Даже бумажником…
Вольдемар остановился, вытащил его, этот свой бумажник – подаренный ему, при расставании, все тем же предусмотрительным Алексом – уже наполненный… помял, ухмыльнулся. Открыл, смакуя. Извлек купюру… самую маленькую, начальную.
Подошел к стоящей у тротуара девушке-мороженщице. 
Купил мороженое… самое недорогое, пошел дальше, сжав мелочь-сдачу в кулаке…
Вольдемар шел по улице, неспешно откусывая мороженое и наслаждаясь жизнью.
Взгляд его внезапно упал на старуху-нищенку, безучастно сидящую на бордюре, со своей мисочкой на асфальте перед нею.
По инерции Вольдемар прошел еще несколько шагов… остановился внезапно.
Вернулся.
И высыпал мелочь в мисочку – жестяную банку из-под копченых языков лосося…

*Квартирная хозяйка Вольдемара – добрая, милая, интеллигентная старушка, оставшаяся, после смерти мужа и разъехавшихся детей, одна в трехкомнатной квартире – и сдающая одну из комнат нуждающимся под жилье – вынужденным подспорьем к небольшой пенсии бывшей учительницы…

… – Да… вот еще что, Галина Васильевна, – Вольдемар напрягся. – Вопрос с документами…
– Я все понимаю, – кивнула она. – Ничего страшного.
– Вы не поняли, – Вольдемар решил все же довести тему до конца. – Из документов у меня пока только справка… об освобождении…
– Я знаю. Ничего страшного, – повторила она.
– Знаете? – изумился Вольдемар. – Знаете, что я только что освободился из колонии?
– Да, знаю, – терпеливо, как ребенку, сказала она.
– Знаете… и, тем не менее, берете?! – Вольдемар даже привстал на своем табурете.
– Знаю и, тем не менее, беру, – кивнула она. – Ведь вас мне рекомендовал сам Алекс. Алекс не мог прислать ко мне скверного человека, это совершенно исключено. Так что сочтем этот вопрос исчерпанным, Володя. Пойдемте-ка, я покажу вам вашу комнату…

*Начинающаяся новая жизнь Вольдемара – жизнь совершенно иная, незнакомая ему, неожиданно пришедшаяся по душе, такая привлекательная и притягательная – и отныне единственно только и возможная для него…
*Вольдемар, открывающий для себя в свободное от работы время, во время прогулок по городу, мир библиотек, музеев и картинных галерей – один из миров этой новой его, незнаемой дотоле жизни.
И мир высокой Музыки – впервые услышанная, в исполнении симфонического оркестра, 40-я симфония Вольфганга Амадея Моцарта…

… Работа разнообразием не изнуряла и эти, последующие уже дни, Вольдемар перебрасывал с машин в подсобку все те же тюки – похожие друг на друга, как братья-близнецы. Бригадир – тот самый крепыш с румяным лицом – работал наравне со всеми и еще успевал посматривать на Вольдемара и бросать ему на ходу кое-какие профессиональные советы, значительно облегчающие процесс транспортировки.
Поначалу Вольдемар таскал тюки, прижимая их к груди… гораздо удобнее, оказалось, проделывать это, забрасывая тюк назад, на плечи. И целые группы мышц оказывались, таким образом, высвобожденными – и тело в конце рабочего дня ныло уже намного меньше…
Вскоре их бригаду – вследствие возникающей там временами запарки – начали перебрасывать и на другие магазины – со все той же надписью-маркой «Вторая жизнь» на вывеске.
Разбросанные по всему городу, они торговали все тем же – приходящей и приходящей откуда-то подержаной одеждой.
И вся эта одежда имела разную степень изношенности – от потрепанных болгарских штиблет, немногим отличающихся от тех, в которых он притопал сюда, до великолепных новеньких французских вечерних платьев – с коих разве что сняли драгоценности и тем и ограничились.
Но то, что поступало в торговые залы, было стабильно качественно и едва тронуто ноской – все это были прочные, настоящие, неподдельные «фирмы» – «Адидас», «Рибок», «Левис», а не их турецкие или польские двойники-самозванцы. Этикетки на воротниках и стельках не лгали – и если на подошве ботинка стояло определительное клеймо в виде бегущего зверька, то, значит, это и вправду была та самая всемирно прославленная «Пума», а не беспородная местная кошка, тайно взращенная где-нибудь в подпольных цехах тульской губернии и насильственно переселенная на немедленно издыхающую после третьего шага подошву – сработанную на все тех же агонизирующих обувных фабриках только что распавшейся, некогда единой великой страны…
И народ довольно быстро раскусил эту заманчивую особенность магазинов «Вторая жизнь» и попер туда. Математика тут была нехитрой – или сомнительные псевдо- «Пумы» на рынках – от которых после двухмесячной носки оставалось лишь одно это «псевдо» – или «Пума» настоящая – разве что с чуть тронутой молью шерсткой ушей или кончиков лап – но ровно вполовину ниже стоимости «Пумы» рыночной. И качество, и цена были в активе торговой сети «Вторая жизнь» – и ринувшиеся туда толпы заставили вскоре эту жизнь забурлить и забить ключом, а фальшивых рыночных «Пум» озлобленно завыть и защелкать с голодухи зубами…
И все они, эти магазины, походили один на другой, как две капли воды.
Вольдемар насчитал их восемь…
А однажды он определил еще одну любопытную особенность направления «Вторая жизнь». Вернее, это произошло само собой – сформировавшись невольно из разрозненных фраз, услышанных невзначай на территориях мини-империи.
И, чтобы окончательно утвердиться в своей догадке, он, улучив момент, переписал с одного из тюков стандартную сопроводительную надпись. Такими надписями, в рамочке, снабжены были все приходящие тюки. Высунув от напряжения язык, Вольдемар скопировал непривычные литеры заморского алфавита на бумажку и спешно сунул ее в карман.
А по пути домой зашел в букинистический магазин, где заприметил отгороженный уголок с объявлением «Переводы. Английский, французский, испанский яз.» – какой-то безземельный полиглот додумался вот таким вот образом реализовывать свои знания в розницу – как сигареты поштучно…
Полиглот оказался полиглотшей – невысокой девушкой лет двадцати пяти – с печальным умным взглядом из-под толстых стекол очков.
Поколебавшись, Вольдемар протянул ей бумажку, разглаженную предварительно на колене.
Девушка взяла ее… пробежала глазами текст, несколько раз улыбнувшись едва заметно… подняла взгляд на Вольдемара.
– Вы в некоторых местах неправильно пишете букву «r». Она получается к вас перевернутой, как русская «я».
– Черт с ней, с буквой, – буркнул Вольдемар. – Вы можете это перевести?
– Конечно, – девушка еще раз пробежала взглядом коротенький текст. – «Гуманитарная акция. Таможенному сбору не подлежит». Все верно?..
– Вам виднее, – буркнул Вольдемар… оплатив перевод, он вышел на улицу.
Он уже узнал все, что ему было нужно…
Гениальные первопроходцы, проторившие эту тропку «Запад–Восток», знали, что делали – тропка оказалась поистине золотой. Вещи, охотно отдаваемые богатым и сердобольным Западом, и впрямь шли сюда, на Восток…лишь с маленькой такой поправочкой – тут эти вещи не раздавались, как думалось, а продавались. И себестоимость их, освобожденная от таможенных и прочих поборов, способна была выдержать практически любую конкуренцию – ибо для производства реализуемого товара не требовалось ни кожи, ни ткани, ни станков, ни рабочей силы – его производили несуществующие, но от этого не менее реальные воздушные фабрики. А легковерный Запад мог быть вполне удовлетворен – все вещи попадали строго по назначению… разве что с незначительной, совсем крохотной поправочкой… Но поправочка эта, несмотря на свою крохотность, как раз и была тем волшебным горшком, из которого непрерывно хлестал и хлестал кому-то денежный поток. Поток, о величине которого можно было только догадываться…

*Церковь «Река жизни».
*Новая сущность Алекса – открытая Вольдемару его хозяйкой-учительницей…

… – Вы что-то уронили, Володя.
Вольдемар оглянулся… вернулся, поднял выпавшую из кармана куртки небольшую визитку-рекламку… безразлично повертел ее.
Приглашение на праздничное богослужение какой-то общины или секты… такие приглашения попадались на каждом шагу – пестрели с фонарных столбов и заборов, со стен домов… порой их раздавали активисты этих расплодившихся в смутное время общин-сект, отличающихся друг от друга разве что названиями. И все они, как одна, стращали последним Судом и адскими муками, без зазрения совести сулили примкнувшим к ним теплое местечко в восстановленном Раю и обещали грядущее пришествие того, чьи и кости давным-давно истлели в геене – превращенной библейскими борзописцами из обычной свалки в место вселенских страданий… если только они были, конечно, эти кости…
Эта секта называлась «Река жизни» – название, ровно ничего не говорящее Вольдемару…
– Да чепуха… всучили по дороге домой.
– Можно взглянуть?
Он подал учительнице картонку.
– Вас не интересует религия?
– Не особо, – буркнул Вольдемар. – И я не могу понять, зачем они шляются по улицам и пристают к прохожим. Хочешь молиться – иди в церковь… я так думаю.
– Быть может, это оттого, что люди соскучились по обычному человеческому общению – которого уже не может дать обычная традиционная церковь?..
– Может, и так. А они – могут?
– Наверное, могут. Иначе почему их становится все больше и больше – таких церквей?..
– Я не знаю. Однажды к нам в лагерь приходили подобные. И как-то чудно они себя называли – «отрицаловкой». Прямо как у нас…
– Быть может, протестантами? – улыбаясь, поправила она.
– Что-то в этом роде… А что это такое?
– Это движение, основанное некогда Мартином Лютером, обычным монахом, в противовес католицизму – господствовавшей в то время официальной религии. Протестанты отрицали многие положения католической церкви – так, например, они не принимали догмат непогрешимости Папы Римского, пышность обрядов духовенства и тому подобное. Они проповедовали простоту и целомудрие, возвращение к нравам первоначального христианства, очищение его от поздних наслоений… идея, в общем-то, не нова. Протестанты учили, что каждая община верующих вправе сама выбирать себе пастыря из достойнейших. Эти избранные священники стали называться пасторами. Из этих общин начали выходить проповедники-миссионеры, несущие учение Лютера все дальше… оседая в городах, они сами становились пасторами, обрастая общинами примкнувших к протестантскому движению адептов. Процесс этот продолжается и поныне… все новые и новые проповедники уходят из уже окрепших общин-церквей, основывая свои собственные церкви, где становятся пасторами. Они проникают повсюду – в больницы, тюрьмы, дома престарелых, даже школы. Наверное, кто-то из таких церквей приходил и к вам. И чем это кончилось?
– Да ничем. Послушали, да и разошлись. Некоторые из нас, правда, остались. И время спустя у всех, как у одного, поехала крыша – стали какие-то пришибленные. Ходят и что-то бормочут.
– Их не обижали?
– Их и обижать-то было неинтересно. Дашь ему для потехи в морду, а он тебе опять ее тычет… тресни еще, мол. По-моему, они специально нарывались на неприятности – они были им в радость. Кончилось тем, что как только один из таких появляется поблизости, все разбегались, как от чумы.
Учительница невольно рассмеялась.
– Кому и была от этого выгода, так это администрации, – продолжал Вольдемар. – Потому что эти придурки скорее попередохли бы, чем вякнули на самого паршивого охранника… потому-то администрация и привечала этих проповедников, как отцов родных. Тут логика простая – чем больше они наделают дураков, тем легче будет администрации. А если бы мы все стали такими, охране вообще бы райская жизнь настала – и вышки, и колючую проволоку можно было бы снести – за ненадобностью.
– Это было бы плохо? – улыбаясь, спросила учительница.
– Нет… это не было бы плохо, – подумав, медленно ответил Вольдемар. – Это не было бы плохо… если бы точно так же изменилась и охрана… и администрация. Но ведь они-то не менялись – предоставляя меняться лишь нам. А сами предпочитая оставаться прежними – с их карцерами и беспределом, возможностью произвольно урезать пайки и заставлять работать на себя. Зэк ведь тоже человек, Галина Васильевна… и как бы ему не переполовинили после осуждения права, кое-что все же оставалось. Хотя бы вот это право на пусть небогатый, но положенный паек, а не урезанные его ошметки… право получить посылку, которую собрала ему, на последние, быть может, гроши, мать – а не то, что осталось от нее после загребущих лап лагерной охраны. И право отказаться – когда тебя гонят на запретную зону – за чьи-то грехи…
Вольдемар замолчал.
Молчала и учительница…
– Так это и они – из этих? – кивнул Вольдемар на визитку в руках у учительницы.
– Да. Из этих. Церковь «Река жизни» – наиболее популярная и многочисленная из протестантских церквей в городе.
– И какие этому причины?
– Кто знает. Быть может, из-за восполнения этого недостающего общения – изгоняющего одиночество. Я знаю многих из них – это прекрасные, доброжелательные люди… и в основном, молодежь. Что ж, новое время порождает новые взгляды – и в религии тоже. То, что устраивало петровского крестьянина, не устраивает современного студента… закономерный, вероятно, процесс.
– А вы тоже в ней? – заинтересовался Вольдемар.
– Нет, – она засмеялась. – Для человека, всю жизнь прожившего с мировоззрением материализма, уже поздно менять убеждения. В выборе между Богом и реальностью я все же выбираю реальность. Хотя и не вижу ничего плохого в религии… вот хотя бы из-за этого свойства размягчать души в общении. Хотя, быть может, тут сыграла роль личность пастора – слишком уж он суров и непримирим к людским недостаткам и порокам. Так все же нельзя, наверное… Впрочем, первые проповедники христианства и были, наверное, именно такими – аскетами, не прощающими малейших слабостей ни себе, ни другим. Алекс, по-моему, именно таков.
– Алекс? – удивленно спросил Вольдемар. – При чем тут Алекс?
– Алекс и есть пастор этой церкви, – чуть недоуменно ответила старушка. – Разве вы этого не знали?..

*«Алекс–пастор…».
Потрясение Вольдемара – Алекс, прекрасно известный ему Алекс, коварный, алчный и беспощадный волк-Алекс – переродившийся вдруг в ягненка… и не в ягненка даже, а в избранного ими, заботливого пастыря-опекуна этих ягнят и овечек… безумная, дикая, невозможная метаморфоза…

Как-то в пятницу, под конец рабочего дня, появился Алекс… Вольдемар понемногу уже стал и забывать о нем.
Остановив машину неподалеку, он некоторое время наблюдал через открытую дверцу за Вольдемаром, опустошающим с бригадой очередной прибывший грузовик.
Стоя в кузове, Вольдемар уже привычно и ловко бросал тюк вниз, где его так же ловко подхватывали крепкие ладони и перебрасывали назад, дальше – по живой цепочке-конвейеру – пока тюк не заканчивал свое путешествие около девушек-сортировщиц.
Разгрузка приближалась к концу, в кузове оставались лишь дальние – у самой кабины – штабеля, и Вольдемару приходилось уже преодолевать расстояние в несколько метров, торопливой рысцой пробегая их с тюком по кузову – прежде чем сбросить его в готовно подставленные внизу ладони ближайшего к нему звена цепочки.
Запыхавшийся Вольдемар и не заметил, как рядом с ним возникла мускулистая, подтянутая фигура Алекса.
– Держи…
Тюк полетел к Вольдемару, стоящему у края откидного заднего борта… Вольдемар подхватил его, перебросил вниз, дальше… подхватил очередной тюк, перебросил…
Теперь они работали в кузове уже вдвоем – Алекс, уплотнив собой цепочку, перебрасывал ему от кабины тюки, Вольдемар кидал их дальше. Стало уже намного легче. Меньше чем через полчаса работа была окончена…
Они слезли вниз.
Алекс отряхнул от пыли ладони… усмехнувшись, взглянул на Вольдемара.
– Ну, как тебе тут?..
– Нормально.
– Зарплата устраивает?
– Более чем…
Алекс кивнул… наклонился, отряхивая колени.
– Какие у тебя планы на завтра?
– Никаких, – пожал плечами Вольдемар. – Завтра же суббота… выходной.
Алекс снова кивнул… соглашаясь.
– У меня к тебе просьба. Поможешь?..
– Конечно, – откликнулся Вольдемар.
– Надо завтра проводить одну девушку в наркологический диспансер.
– Она что, наркоманка? – спросил Вольдемар.
– Пока нет, – Алекс засмеялся. – Она одна из наших. Мы раздаем там одежду, продукты питания и литературу.
– А-а-а, – облегченно сказал Вольдемар. – А у вас там что – некому ее проводить? – добавил он, подумав.
– Есть, – сказал Алекс. – Но видишь ли, в чем дело… В места, где могут возникнуть нештатные ситуации – тюрьмы, колонии, те же реабилитационные центры – наших девушек сопровождают люди со стороны…
– Телохранители?
– Да, нечто в этом роде. Способные дать отпор… если понадобится. Понимаешь?
– Нет.
Алекс вздохнул.
– Мы не можем отвечать насилием на насилие. И не потому, что мы какие-то слабаки или трусы, а по внутреннему убеждению.
– Почему?
– Потому, что будь оно иначе, какой смысл был бы тогда в нашей вере… нашей Церкви? Мы не отвечаем насилием на насилие.
– И ты? – недоверчиво уточнил Вольдемар.
– И я, – спокойно подтвердил Алекс.
Шальная мысль мелькнула вдруг у Вольдемара… мысль узнать, наконец, какую игру тут ведет Алекс – в перевоплощение которого он так и не мог заставить себя поверить.
– И если я сейчас врежу тебя кулаком в глаз – ничего не случится?..
– Ничего.
– Да, ладно… брось заливать, Алекс.
– Бей, – спокойно предложил он.
Вольдемар посмотрел на Алекса… на его безмятежно сложенные на груди руки, улыбчиво сощуренные глаза… натужно засмеялся.
– Я пошутил. Я пошутил, Алекс. Может, оно и так… а может, и не так, кто знает? В любом случае, я пошутил. Извини, если шутка показалась тебе глупой…
– Так ты подойдешь? – все тем же прежним тоном, словно ничего и не произошло, уточнил Алекс.
– Да.
– Я на тебя надеюсь, Вольдемар, – серьезно сказал Алекс.
– И я не подведу тебя, Алекс, – в тон ему ответил Вольдемар.
– Спасибо, – Алекс облегченно вздохнул. – Понимаешь, я бы и не беспокоил тебя… но сопровождающий позвонил только час назад – из больницы, и времени найти замену нет, – с сожалением пояснил он.
– А почему ты обратился именно ко мне?
– Потому что я знаю тебя, – невозмутимо ответил Алекс. – Этого достаточно?
– Достаточно, – сказал Вольдемар… если бы я мог так сказать о тебе, Алекс, – невольно подумал он. – Достаточно, Алекс… вполне. Спасибо за доверие.
– Встреча у магазина «Электрон»… знаешь? В девять утра. Девушка будет ожидать тебя у телефонного автомата, рядом с входом.
– Понятно.
Алекс кивнул… повернулся, направился к своей машине.
– Как ее зовут, Алекс? – спохватившись, крикнул ему вдогонку Вольдемар.
Алекс обернулся.
– Ее зовут Катя.

*Неожиданная просьба Алекса – все же расстроившая несколько планы Вольдемара.
Эту субботу он намеревался посвятить театру – в поэтапном своем проникновении в мир Высокого.
Вольдемар как-то видел уже «Гамлета» в телепостановке – но теперь он уже ощущал разницу между промежуточным и живым восприятием… несопоставимую, безмерную разницу – между прослушанной у радио и перед симфоническим оркестром 40-й симфонией Вольфганга Амадея Моцарта…

Утром он постарался выйти к «стрелке» пораньше.
В какой-то мере его побуждало к этому любопытство – в ожидании встретить какую-нибудь куклу-марионетку со стеклянными глазами и вставленной внутрь программой, или… Или вампирочку, завлекающую в сети простаков.
Вампирочку – соскользнувшую с лезвия той давней алексовой финки… финочки.
Финочки-вампирочки…
Его, однако, уже ждали.
– Ох ты, черт, – растерянно застопорил, подходя, движение Вольдемар… у автомата стояла та самая девушка из кафе – перед которой он, помнится, предстал давеча не лучшим образом…
– Здравствуйте.
Девушка резко повернула голову… веки ее настороженно дрогнули – она тоже узнала его.
– Это вы Катя, да?
– Да, – чуть недоуменно ответила она.
– Да вы не волнуйтесь, – заторопился Вольдемар. – Ваш телохранитель заболел и Алекс попросил сопровождать вас меня.
– Пастор? Ах, вот как, – сразу успокоилась, расслабилась она.
– Разве он не предупредил вас? – удивился Вольдемар.
– Предупредил, – мелодично подтвердила она. – Но не сказал, кто именно…
– Именно я, – поскучнел Вольдемар. – Если вас не устраивает такая кандидатура, все претензии к вашему пастору… уж я-то тут не при чем.
– Устраивает, – она кивнула. – Все, что исходит от Алекса, устраивает.
– Понятно, – и себе расслабился Вольдемар. – Он за вас очень беспокоился – вчера…
– Он за всех беспокоится, – ничуть, видимо, не удивившись, равнодушно откликнулась она. – Ведь он пастор. Пойдемте?..
Вольдемар молча кивнул, взвалил довольно тяжелую сумку – и как она только ее дотащила? – невольно удивился он, – на плечо и направился вслед за девушкой.
– Вы не сказали, как вас зовут…
Она вдруг улыбнулась.
У Вольдемара даже дух перехватило – никогда нигде не видел он такой улыбки… улыбки, так разительно отличающейся от улыбок, которые он знал доселе – похотливых, манящих, зовущих… улыбок шалав, подцепляемых им на ночь в краткие миги пребывания на свободе.
Эта улыбка была совершенно иной – чистая, светлая, беззащитно-доверчивая.
Так и впрямь могла бы улыбнуться сестра… если бы она была у него.
Сестра Алекса…
– Вольдемар, – ответил он. – Меня зовут Вольдемар. Если это слишком длинно… как Екатерина, например – зовите просто Володей.
Девушка поняла намек… опять улыбнулась, с интересом взглянула на Вольдемара.
– А вы умеете шутить… Володя, – полувопросительно-полуутвердительно сказала она.
– А вы думали, что только лицом в тарелки падать? – чуть обиженно откликнулся Вольдемар.
Катя усмехнулась печально… промолчала…
У дверей наркодиспансера она оглянулась.
– Постарайтесь не очень уж явно удивляться тому, что увидите тут, – просительно как-то даже сказала она ему. – И тем более выказывать отвращение… все же они тоже люди, – с нажимом и непонятным вызовом добавила девушка.
Вольдемар безразлично пожал плечами… какое ему, в сущности, дело – до этих разъеденных героином ублюдков, на которых он вдоволь нагляделся еще на зонах? И вдоволь наснимал их с петель – куда загоняла их насильственная ломка… охрана как-то не очень заботилась о том, чтобы снабжать их наркотиками. Впрочем, некоторых все же снабжали – тех, которые могли оплатить это снабжение… но таких было мало, очень мало – гораздо больше таких, которые, искусав себе до крови руки, колени и все, до чего могли дотянуться их воющие в безумье рты, резали вены, вешались и разбивали головы о стены бараков. Зэки равнодушно, в общем-то, наблюдали за этими сценами – привыкли. Человек, наверное, ко всему может привыкнуть… или, вернее, свыкнуться. Даже с мозгами – вылетающими тебе под ноги из расшибленных о кирпичи стен людских голов…
Губы девушки дрогнули, разомкнулись… зашептали чуть слышно…

День догорел на сфере той земли,
Где я искал путей и дней короче.
Там сумерки лиловые легли.

Меня там нет. Тропой подземной ночи
Схожу, скользя, уступом скользких скал.
Знакомый Ад глядит в пустые очи.

Я на земле был брошен в яркий бал.
Я в диком танце масок и обличий 
Забыл любовь и дружбу потерял.

Где спутник мой? – О, где ты…

Голос оборвался… так же неожиданно, как и возник.
Вольдемар содрогнулся… невольно.
– Это стихи, да? – хрипло спросил он. – Чьи?..
Она не ответила…
Они вошли в длинный коридор – сопровождаемые сзади двумя внушительного вида санитарами… Катю тут, очевидно, уже хорошо знали и вопросов не задавали. Впускают, значит, так надо. Их дело – провести и вывести… не более. Остальное – дело начальства…
– Сюда, – Катя легонько потянула на себя дверь, вошла. Вольдемар, настороженный, подобравшийся, следовал за ней по пятам, не отставая. Они очутились в довольно просторной комнате, где их уже ждали – несколько десятков человек, расположившихся полукругом вокруг двух стульев почти на середине комнаты.
Девушка опустилась на стул, стоящий чуть впереди.
Вольдемар послушно опустился на второй стул.
Катя обвела взглядом сидящих… чуть улыбнувшись.
– Я вижу, у нас добавилось несколько новеньких… Слава Господу.
По сиденьям пронесся негромкий невнятный гул.
– Сегодня я снова буду рассказывать вам о Христе. О милосердном, отзывчивом и сострадательном Боге… О дороге погибели, по которой многие из вас шли… идут, продолжают идти. Мы будем вместе с вами молиться – чтобы Господь помог сойти с этой страшной дороги…
Вольдемар, вполуха слушающий проповедь, а больше занятый, памятуя наказ Алекса, цепким оглядыванием сидящих напротив него, вдруг уловил сбоку непонятное оживление… тут же насторожился.
– Можно вопрос? – вдруг послышалось оттуда.
– Да, конечно, – быстро повернула голову Катя.
Со стула приподнялся какой-то верзила… странно ухмыльнулся, оглядывая девушку.
– А ты сама-то… никогда не пробовала этот кайф?
– Нет, – чуть удивленно ответила Катя.
– Ну, так попробуй…
Еще за миг до этого Вольдемар уже знал, что сейчас произойдет.
И летящий шприц завис, зажатый между двух – указательного и среднего – пальцев Вольдемара – в каких-нибудь нескольких сантиметрах от бедра девушки… по инерции поршень вытолкнул из иглы несколько капель бесцветной, или, скорее, полупрозрачной жидкости, упавших ей на юбку – безвредным уже ядом схваченной змеи.
Так же молниеносно, не меняя позы, Вольдемар метнул шприц назад, почти не глядя… стряхнув, впрочем, с него иглу.
Не будь Кати, игла осталась бы на месте – но именно присутствие ее удержало его от этого – и шприц влетел в переносицу верзиле все же без иглы – тем местом, где за миг перед этим она была, обдавая его лицо этой беловатой хлынувшей жидкостью – выталкиваемой вновь ожившим от толчка поршнем уже без остатка.
Девушка едва ли успела понять, что произошло за эти несколько мгновений.
Верзилу, схватившегося за окровавленное лицо, тотчас рывком подняли, заломили назад локти, вывели… вытолкнули из комнаты, вернулись. Один из вернувшихся – долговязый, изможденного вида парень с залысиной на лбу – подошел к девушке, легонько и виновато коснулся ее плеча.
– Простите, Катя. Пожалуйста, продолжайте, просим вас…
Девушка кивнула… продолжая беседу-рассказ – с того самого места, где ее прервали.
Вольдемар все так же, не шелохнувшись, сидел сзади – не спуская глаз с сидящих…
– Не нужно было бросать его назад, – не глядя, отчужденно заметила она – когда они уже вышли, закончив беседу и раздав продукты и одежду. Среди продуктов не было особых деликатесов – хлеб и маргарин… а одежда оказалась одеждой того самого промежуточного – второго – сорта, который не дотягивал до торгового зала, но и в утильные ящики еще не годился, – вновь машинально отметил про себя Вольдемар.
– Кого? – не сразу понял он.
– Шприц.
– Это почему же?
– Потому что ответным злом не остановишь зло, – словно объясняя очевидные истины ребенку, сказала Катя.
– Может, не надо было его и ловить? – язвительно поинтересовался Вольдемар.
– Может, и не надо было.
– Хорошо, – буркнул Вольдемар. – В следующий раз – если доведется – я не буду его ловить. Бог с ним, пусть себе летит…
– Не поймаете вы, поймает кто-то другой.
– А вот и не поймает.
– Поймает.
– Не поймает…
Она резко остановилась… до того неожиданно, что Вольдемар со своей сумкой еще сделал по инерции несколько шагов… остановился… оглянулся.
Катя смотрела на него – серьезно и непонятно.
– Я ведь уже не в первый раз сюда прихожу, Володя… вы не могли не заметить этого. И не во второй. Я сюда хожу уже почти два года. И подобные вещи случаются почти ежедневно. Почему же я до сих пор цела и невредима – без вас?..
Вольдемар смутился – под этим ее пристальным, вопрошающим, знающим нечто такое, что недоступно ему, взглядом.
– Не знаю, – выдавил, наконец, он.
– Вот видите… А беретесь судить – о вещах, которые не знаете.
– А вы – знаете?
– Да, знаю, – спокойно ответила она. – Просто когда вверяешь себя Господу, уже ни о чем не надо беспокоиться – Он сумеет защитить тебя.
– Что-то я не видел там сегодня никакого Господа, – пробормотал он.
– Значит, плохо смотрели.
– Я бы не сказал, – возразил чуть с иронией Вольдемар… намекая на недавнюю историю.
– Просто на этот раз Господь защитил меня вашей рукой. А до этого были руки многих и многих других. Тот парень, что подошел и извинился… помните?
Вольдемар кивнул.
– Месяц назад он метнул в меня нож.
– Зачем? – ахнул Вольдемар.
– А зачем сегодня швырнули шприц? Зачем то и дело бросаются душить, бить… почти ежедневно плюют, оскорбляют, унижают? Зачем?..
– Тогда зачем ты сюда ходишь, Катя? – движимый внезапным порывом, он схватил ее за худенькие плечи, повернул к себе, легонько встряхнул. – Зачем?
Девушка молчала… не делая ни малейших попыток вырваться.
Вольдемар опомнился… осторожно выпустил ее.
Катя подняла голову.
– Затем, чтобы останавливать. Оскорбляющих, унижающих, бросающих шприцы и ножи. И показать, что можно жить иначе… лучше.
Они опять пошли… рядом.
– А этот парень… ну, тот, что выбил нож…
Катя поняла.
– Нет… у него не так ловко получилось, как сегодня у вас. Он не успел его выбить. Он просто заслонил меня – собой.
– Он… умер? – помолчав, спросил Вольдемар.
– Нет, – Катя улыбнулась. – Он долго лежал в больнице, правда… Но он не умер, нет. Мы все молились за него… и он не умер. Это тот человек, который меня обычно сопровождает… сюда.
– Ясно, – Вольдемар вздохнул. – Никудышный из меня получился сопровождающий… вы уж извините.
Катя, запрокинув голову, смеялась.
Вольдемар недоуменно поглядел на нее.
– Нет, – резко оборвав смех, сказала она. – Нет, это не так. Спасибо вам. Это ведь и впрямь неприятно, когда в тебя вонзается шприц… да еще с наркотиком.
– Вы заметили?
– Да, заметила, – она остановилась. – Мне в эту сторону.
– Можно, я вас провожу? – почти заискивающе спросил Вольдемар. – Чтобы уж до конца выполнить поручение вашего пастора, – поспешно добавил он.
– Что ж, проводите, – она усмехнулась… уголками губ.
Они прошли еще несколько десятков шагов… уже молча.
– Мы пришли… вот мой дом.
Вольдемар потоптался на месте.
Катя терпеливо ожидала.
– До свидания, Катя, – вздохнув, сказал, наконец, он.
– До свидания… Еще раз спасибо.
Она повернулась и направилась к подъезду – торопливой легкой походкой, стройная и изящная, как тополек.
Вольдемар смотрел вслед.
Дверь подъезда на миг открылась и захлопнулась.
Вновь оставляя его одного – наедине с городом.
Городом – с бродящим по нему, бездомной кошкой, одиночеством…

В следующую пятницу он все утро бессознательно ожидал приезда Алекса – с предложением вновь проводить Катю. Но Алекс так и не приехал. Очевидно, телохранитель девушки уже выздоровел…

*Катя, эта едва знакомая ему, в сущности, девушка – вдруг затронувшая в душе Вольдемара какие-то тайные, еще неведомые даже ему самому струны.
Вскоре это было замечено…

… – Ну, как вам «Гамлет», Володя? – спросила его через несколько дней учительница.
– «Гамлет»? – рассеянно переспросил Вольдемар. – Ах, «Гамлет»… Не дошел я тогда до Гамлета, Галина Васильевна.
– Не Офелия ли попалась на пути? – добродушно рассмеялась она.
– Откуда вы знаете? – смутился Вольдемар.
– Да это же на вас написано, друг мой! Когда человек начинает то и дело сыпать в чай соль вместо сахара и с отсутствующим взглядом читать книгу вверх ногами, тут может быть только одно объяснение – что человек этот влюблен. Или вы думаете, вы первый?.. Для каждого рано или поздно когда-нибудь приходит время сыпать вместо сахара соль и держать книги вверх ногами. Приходит и проходит… Мое время делать это давно ушло, ваше, видимо, наступает… для кого-то оно еще впереди. Все так и должно быть, Володя… и я по-доброму вам завидую.
– Да нет у меня еще никакой Офелии, – густо покраснел Вольдемар и заторопился захлопотать с сахарницей – бросая сахар себе и учительнице.
– Спасибо, – учительница размешала сахар, поднесла чашку к губам, сделала небольшой глоток… и вдруг неудержимо расхохоталась.
Вольдемар, непонимающе глядя на нее, отхлебнул из своей чашки… и замер.
Чай был соленый – как море.
Море Любви – из слез счастья и разочарований – плещущееся под ногами у каждого…

*Все же Вольдемар понимает, что единственный способ вновь увидеть Катю – это собрание Церкви «Река жизни».
И однажды он делает этот шаг… шаг навстречу Кате.
Шаг навстречу своей судьбе…

– Володя!..
Вольдемар, томящийся около условленного телефонного автомата, встрепенулся… заозирался.
К нему быстро приближалась Катя – с каким-то парнем…
– Мы не слишком опоздали? – виновато улыбнулась она. – Как назло, заел ключ в замке входной двери. Слава Господу, зашел брат Павел, помог. Знакомьтесь.
– Павел, – дружелюбно улыбнулся парень.
– Вольдемар, – пожимая протянутую руку, назвал себя Вольдемар.
– Пошли, пошли, ребята, – озабоченно заторопила их Катя. – Пастор очень не любит, когда опаздывают…
Они поспешно двинулись в путь – Вольдемар с Павлом и семенящая посредине, охватив ладошками их локти, Катя.
– Вы что… разыгрываете? – невольно затормозил Вольдемар… застопорив всю цепочку – увидев вдруг перед собой возникшее из темноты светящееся здание кинотеатра – к которому они и направлялись стремительно. 
Катя с Павлом остановились и себе… разинув рты и переглянувшись… и непонимающе уставившись на Вольдемара.
– Что-то не так, Володя? – первой пришла в себя Катя.
– Кино смотреть будем?..
– Какое кино, Володя? – немного даже с испугом спросила Катя.
Вольдемар разозлился… за дурачка они его принимают, что ли? Если им захотелось сходить в кино, могли бы вполне обойтись и без него…
– Какое кино, Володя?..
– Это что? – кивнул он вперед.
– Кинотеатр.
– Это так теперь церковь называется? – язвительно уточнил Вольдемар.
– Вон вы о чем! – Катя, наконец, поняла. – Видите ли, у нас пока нет своего помещения – и приходится арендовать на время служения зал кинотеатра… понимаете? А церковь – это мы, собирающиеся здесь. Живая церковь… церковь из людей – какой она и была изначально. Церковь – это собрание верующих, а не здание с крестами и колоколами. Вы понимаете меня? – настойчиво теребила его локоть Катя, пытливо заглядывая в глаза. – Церковь – это живое, а не каменно-бездушное… живое – каким его и хотел видеть Иисус!..
– Время, время, сестра, – озабоченно остановил ее Павел. – Вы сейчас и сами все поймете, Вольдемар. Пойдемте же, мы опаздываем.
Катя спохватилась… они быстро миновали оставшиеся метры, вошли в здание.
В холле было полно народу.
При виде их возникло радостное возбуждение… со всех сторон посыпались приветственные возгласы и благословения.
Улыбающаяся Катя едва успевала отвечать на приветствия… какая же она красивая, – невольно залюбовался ею Вольдемар… восхищенно посматривая искоса на будто светящуюся изнутри Катю.
И впрямь, девушка словно распускалась – как цветок – под этим хлынувшим к ней потоком доброжелательности и любви. Потоком – который явственно ощущал даже он, Вольдемар.
Она становилась совсем иной – тут, – еще раз непроизвольно отметил Вольдемар… изумленно. Иной, да. Иной – чем в наркологическом центре, иной – чем в кафе. Даже смех ее звучал здесь совсем иначе – он словно высвобождался от этой постоянной своей защитной скорлупы, пленки – более или менее тонкой – в зависимости от обстоятельств. Но эта скорлупа присутствовала всегда – сковывающая, умаляющая ее улыбку.
Впервые Вольдемар видел полную, настоящую ее улыбку…
И семья, да… ее семья – словно встречающая долгожданную любимую сестренку, вернувшуюся, наконец, после долгой отлучки…
Павел отвечал на рукопожатия, приветствуемый все теми же радостными, доброжелательными улыбками – разве что чуть более сдержанными.
И странно! – то же доброжелательное внимание окружало, обволакивало и самого Вольдемара. Искреннее, светлое, чистое… и немного вопрошающее – с открытой ли душой пришел гость в эту их единую большую семью?.. Но настороженности, подозрительности не было и в помине – они словно знали, были уверены, что гость, и оказавшийся недобрым, не сумеет причинить вреда – ей, этой семье, огражденной от него все той же незримой защитной пленкой. Пленкой – защищающей улыбку Кати… но и сковывающей ее тоже…
Пастор, пастор, – зашелестело вдруг по этой толпе-семье. Вольдемар повернул голову. 
К ним приближался Алекс – все в том же своем неизменном темном костюме и стянутым узлом, под воротником белоснежной рубашки, таким же неярким галстуком.
Странно… Вольдемару показалось, что при виде его – здесь – во взгляде Алекса проглянула тень удивления и даже определенно беспокойства… впрочем, быть может, это ему лишь показалось – до того мимолетна была эта, промелькнувшая в глазах Алекса тень…
Алекс подошел к ним, пожал руки ему и Павлу, сдержанно улыбнулся Кате.
– Рад видеть тебя здесь, Вольдемар. Ну что ж, пойдемте в зал, братья, сестры, – обернулся он к столпившимся вокруг него. Он походил на старшего брата, главу этой семьи, созывающего ее на тяжелую, но радостную жатву.
Вольдемар инстинктивно держался рядом с Катей… или это, напротив, она держалась рядом с ним – заботливо опекая?..
Они оказались в зале… обыкновенном кинозале – с оставшейся сзади них дверью-входом для зрителей, со ступенями тянущейся через весь зал, полого снижаясь, широкой маршевой лестницы – по правую сторону которой была стена, а налево отходили ряды кресел. Лестница плавно опускалась к самой сцене-подиуму – с висящим над ней огромным зашторенным экраном. Здесь лестница разветвлялась – входом-подъемом в несколько ступенек на сцену налево и выходом-дверью на улицу направо… обычная классическая конструкционная схема устройства почти любого зрелищного помещения такого рода – с конвейерным движением входящих и выходящих партий зрителей – чтобы встречные движения не сталкивались и не образовывали, таким образом, неизбежной толчеи и пробок…
Вольдемар растерянно повернул голову… встретил ободряющий, понимающий взгляд Кати. Она улыбнулась… все же улыбка эта не дотягивала до той, какую он видел в холле, – подумал, невольно отметив, Вольдемар. – Совсем немного, чуть-чуть – но все же не дотягивала. Какой-то тончайший, зыбкий налет защитной пленки уже успел в это неуловимое мгновенье окутать ее губы обычной оболочкой, не давая прикоснуться к ней, этой улыбке – подобно тому, как нанесенный на статуэтку тончайший слой лака, как бы невидим и неощутим он ни был, уже не даст полноты ощущения мрамора – оглаживающим его кончикам пальцев…
– Сюда, Володя, – легонько потянув его за локоть, она увлекла его в один из рядов-ответвлений… пройдя немного, они сели. Отсюда достаточно хорошо было видно и сцену-подиум – с установленной на ней небольшой алюминиевой кафедрой, и быстро заполняющийся зал – с чисто женской интуицией она предусмотрительно выбрала наиболее преемлимую сейчас для Вольдемара позицию – достаточно удаленную от сцены и минимально отстоящую от тыльной стены – со взглядами находящихся сзади них. Оптимально уютная сейчас для Вольдемара позиция… позиция для новичка, впервые попавшего на действо подобного рода.
Свет в зале погас, погрузив его в полумрак… неярко освещалось теперь лишь небольшое пространство сцены-подиума.
На сцене стоял Алекс… уверенный, подтянутый, строгий.
Он поднял руку… обвел взглядом зал.
Побарабанил слегка пальцами по микрофону, установленному на крышке кафедры – проверяя звучание. Динамики зарокотали, откликнувшись глухим стуком – оживающего сердца. Оживающего сердца… вампира?..
– Братья, сестры… церковь! – хлынули в притихший зал усиленные мембранами каскады звуков голоса. – Сегодня мы вновь собрались – единой семьей – чтобы вновь и вновь выразить нашему Господу Иисусу наши восхищение и признательность, наши доверие и любовь. Мы собрались, чтобы вновь и вновь открыть Ему свои сердца и сказать: мы Твои, душой и телом!..
Твои… Твои, – невнятным начальным рокотом забурлило внизу, в зале.
– Мы Твои, Иисус! – вдохновенно продолжал Алекс, наращивая и наращивая эмоциональный напор… словно зарождающийся где-то в недрах мембран ураган усиливался, крепчал, набирал мощь. – Мы Твои – сквозь путы обыденных дел и житейских неурядиц, горечь разочарований и осадок обид… слабые и колеблющиеся, грешные и кающиеся – мы все же Твои, Иисус!
– Мы Твои, Иисус! – мощным хоралом покатилось по залу.
– Мы Твои… Твои, Иисус! – закричал Алекс, запрокинув вверх лицо и воздев руки. – Мы Твои создания, Твои дети – сумевшие отряхнуть с себя тьму греха… нашедшие в себе силы – чтобы возвратиться к Тебе! Мы возвращаемся к Тебе, Иисус!..
– …Иисус… Иисус! – катилось и катилось раскатами по залу.
По лицам многих текли слезы… счастливые слезы облегчения и надежды, исчезающей, наконец, безысходности и отчаяния, отброшенных, отринутых от себя ужасов и безумия мира…
– Мы собрались, чтобы вновь и вновь бесстрашно и гордо засмеяться Дьяволу прямо в глаза и сказать: ты посрамлен! Ты посрамлен – враг Света и Любви! Ты посрамлен – ибо мы отныне уже не принадлежим тебе. Убирайся прочь – здесь нет тебе места! – неистово и страстно продолжал греметь в мертвой тишине зала голос Алекса.
– Убирайся прочь! – исступленным единым порывом выдохнул, откликнулся, взорвался зал. – Убирайся… убирайся прочь – здесь тебе нет места!..
– Убирайся прочь – ибо мы уже принадлежим Иисусу – Богу Света и Любви!..
Ибо божественный Свет этот достиг, наконец, нас… вот он, этот Свет – наполняющий, переполняющий нас – разве вы не видите его, братья, сестры?..
Разве вы не видите, не ощущаете Его?..
– Мы видим… видим! Мы в и д и м!!.
– Так откройте же сердца, дайте же прикоснуться этому Свету к вам! Скажите же друг другу, что вы дети этого Света, узнайте же Его друг в друге! Откройте же сердца навстречу друг другу… и пусть каждый увидит в стоящем рядом, напротив, себя, изгоняя настороженность и неверие – эти порождения Дьявола – себя, себя – разве можно бояться самого себя?.. Пусть каждый из вас пожмет руки, пожелает частицу этого озаряющего нас всех Света себе… себе – узнав в стоящем рядом себя!.. Ибо мы – уже одно единое неразделимое целое…
Мы целое – называемое церковью. Церковью – «Река жизни»!..
Вольдемар увидел влажные, счастливо сияющие глаза Кати – совсем близко, прямо перед собой… ее руки, протянутые к нему, шепчущие что-то губы – вновь складывающиеся в ту самую, потрясшую его улыбку – вновь очищающуюся от защитной скорлупы или пленки… неземная, божественная красота этой улыбки едва не заставила его потерять сознание.
Он схватил ее руки, сжал бережно.
– Счастья тебе… счастья и радости, Володя. Да благословит тебя Господь!..
Мощный импульс, источаемый единым телом до предела наэлектризованного зала, подхватывающий, генерирующий возникающую, нарастающую энергию, наконец, достиг его, вонзился, пронзая… по рукам, плечам, спине его, сотрясая, пробежала дрожь – как от внезапного гальванического воздействия. Этот импульс, неудержимыми волнами катясь по его телу, словно разрушал какие-то окостеневшие, сросшиеся, сковывающие каркасы в нем – рушащиеся и осыпающиеся вниз, вниз. Тело его, словно расплавляемое чудовищной температурой этого аккумулируемого им импульса, таяло, растекалось – вливаясь в такие же растекающиеся вокруг него потоки, увлекающие, бережно и радостно принимающие – капелькой в единое море…
По лицу Вольдемара текли слезы… как в тумане, он пожимал все новые и новые тянущиеся к нему руки, кивая… принимая благодарно пожелания и благословения и судорожно и неумело шепча ответные.
Алекс начинал проповедь…
До Вольдемара смутно доходил смысл его слов… он все еще был под воздействием этого еще неизведанного, расслабляющего, облегчающего потока… Потока, чудодейственного потока – очищающего душу, изгоняющего, вымывающего вечное недоверие и страх… и вызывающего улыбку Кати.
Из невидимых динамиков лились звуки гимнов… бесхитростные, искренние тексты – сопровождаемые такой же простой, доступной музыкой. Гимнам нежным, щемящим вокалом вторил хор девушек на сцене позади Алекса – из музыкальной группы прославления Церкви…
– А теперь мы будем молиться, братья, сестры! – вновь загремел из динамиков страстный голос Алекса. – Мы будем молиться… пусть каждый из нас откроет Господу самые потаенные уголки наших душ – безбоязненно и готовно. Пусть каждый из нас поведает Ему свои нужды и Он, который слышит шорох даже самой малой травинки, услышит их – несомненно.
Ибо дети имеют право просить своего Отца – именем искупительной крови Иисуса, пролитой за нас на голгофском кресте. Ибо это Он, Иисус, даровал нам это право – просить. Просить с верой. Да и разве можно просить как-то иначе?.. Разве можно просить как-то иначе, братья?..
Алекс умолк. Медленно поднес подрагивающие ладони к груди… раскрыл их… словно трепетно принимая в них опустившееся сердце… свое собственное сердце. Опустил голову, что-то тихо шепча…
Этот шепот его словно расширялся, разрастался по залу – волнообразно – переходя в невнятный гул, тихий лепет, всхлипы…
Вольдемар молча стоял… словно в оцепенении.
– Володя, – услышал он тихое, окликающее.
Он медленно повернул лицо на зов… вновь увидел просветленное, светящееся лицо Кати, мерцающие в темноте вопросительные глаза.
– А вы что же?..
– Я… я не умею молиться, – запинаясь, ответил он.
– Разве можно уметь молиться? – ласково, укоризненно чуть улыбнулась Катя. – Просто повторяйте вслух то, что идет из вашей души – всего лишь. Повторяйте – не задумываясь, что вы говорите – только тогда ваша молитва будет искренней… истинной, идущей из самого сердца – высокой молитвой. Именно таким только молитвам и внимает Отец наш Небесный – и никаким больше. Но я научу вас… научу начинать эту молитву. Повторяйте за мной…
Катя нащупала ладонь Вольдемара… чуть стиснула ее в своей ладошке… закрыла глаза, медленно поднимая лицо вверх.
– Господи… Господи, – услышал он ее прерывистый, страстный шепот. – Я обращаюсь к Тебе, Господи… Отец наш Небесный…
– Отец наш Небесный, – эхом повторял вслед за нею Вольдемар.
– К Тебе обращается дитя Твое, Господи, – стремительно, невнятно – словно губы не успевали за хлынувшими из самого сердца, сквозь открывающиеся настежь его шлюзы, словами, текущими и текущими судорожными пульсирующими толчками – как кровь, – шептала девушка.
– Твое дитя, Господи…
– Огради меня от ненависти и злобы, убереги от темного и соблазняющего, Отец мой Небесный… заслони от фальши и двуличия, слез и разочарований – светом любви Твоей, Господи…
– … любви Твоей, Господи…
Катя шептала и шептала – выстраданное, наболевшее…сжимая ладонь Вольдемара и закрыв глаза…
Веки разомкнулись.
Она изнеможенно повернула голову… встретилась со взглядом Вольдемара… слабо, обессиленно улыбнулась.
Сестра… сестра Катя…
– Можно, я тоже буду звать тебя сестрой? – неожиданно для себя самого вырвалось у Вольдемара.
Она улыбнулась, кивнула.
– Сестра, – медленно произнес он… словно пробуя на вкус неизвестное ощущение… слово. – Сестра… Сестра Катя.
Катя улыбнулась… кивнула.
– Тебе понравилось?..
– Н-не знаю… Да… наверное, да. Вы – как семья.
Она улыбнулась. Кивнула.
– Можно еще прийти сюда?
– Конечно, можно, – радостно улыбнулась Катя. – Господь не отталкивает никого…
А ты? – едва не вырвалось у Вольдемара… он тут же отогнал испуганно мелькнувшую мысль.
– Можно тебя проводить… сестра? – решился Вольдемар.
Катя заколебалась… встретив напряженный, умоляющий взгляд Вольдемара, нерешительно усмехнулась… кивнула… 

Они шли уже в кромешней темноте… возвращаясь.
Катя держалась за его руку… уже доверчивее, гораздо доверчивее…
Всю дорогу они молчали – словно каждый думал о чем-то своем.
– Спасибо. Дальше я сама…
Он все же постоял в подъезде… прислушиваясь к стуку каблучков, удаляющемуся вверх… услышал, как открылась и захлопнулась дверь. Вздохнул – облегченно и удовлетворенно.
Вышел из подъезда.
– Храни тебя Господь! – услышал он негромкое… откуда-то сверху.
Он обернулся, запрокинув голову.
Увидел тоненькую хрупкую фигурку – темнеющую на фоне освещенного окна балкона.
– Храни тебя Господь! – так же негромко откликнулся он… словно трепетно, бережно возвращая ей это ее непривычное, странное – «Храни тебя Господь!..».
И такое искреннее…

*Вольдемар начинает регулярно посещать собрания Церкви, во время служения неизменно находясь рядом с Катей.
И все же и этого общества девушки становится вскоре недостаточно Вольдемару. Он обращается к Алексу с просьбой – закрепить его за Катей постоянным сопровождающим – в места ее появления…

Дождавшись очередного приезда Алекса, Вольдемар, помявшись, попросил определить его сопровождающим – для посылаемых Церковью в реабилитационные центры.
– Сопровождающим? – удивился Алекс. – Но ведь это же не оплачивается. И потом – это даже не работа. Это делается сочувствующими нашей Церкви – и совершенно на добровольной основе, бесплатно.
– Я понимаю, – торопливо сказал Вольдемар.
– К тому же мы посещаем эти центры, как правило, по субботам и воскресеньям. Ты лишаешься своих выходных. 
– Ничего. Как-нибудь…
– Может быть, объяснишь все же причину? – все еще недоумевая, поинтересовался Алекс.
– Для общего развития. – Вольдемар засмеялся. – И чередования – полезного с приятным… разгрузки машин и прогулок по салонам алкоголиков и проституток.
– Разве что так, – Алекс кивнул. – Впрочем… почему бы и нет? Хорошо, я подберу тебе пару.
– А можно… с Катей?
– Ах, вот оно что! – Алекс помолчал. – Катя слишком чистая девушка, Вольдемар… ничего у тебя с ней, боюсь, не выйдет – предупреждаю тебя по-дружески.
Вольдемару показалось, что в его голосе промелькнуло какое-то сожаление.
Он пожал плечами.
– Ну, как хочешь. Конечно, ты бы меня очень этим обязал… телохранители – это моя постоянная головная боль, – вздохнул Алекс.
– Не хватает средств на их содержание?
– Это как раз тот случай, где средства не играют существенной роли.
– А что же ее играет?
– Долго объяснять, Вольдемар. И ни к чему, – Алекс достал блокнот, раскрыл, быстро набросал несколько цифр, вырвал листочек… протянул его Вольдемару. – Это номер телефона Кати. Позвонишь ей сегодня вечером и скажешь, что я назначаю тебя к ней сопровождающим… если, конечно, она не будет против.
Вольдемар взял листочек… сложил, бережно спрятал в карман.
– Спасибо, Алекс, – он серьезно посмотрел на Алекса.
– Не за что. Быть может, это и впрямь будет тебе полезно… для общего развития, – усмехнулся он.

Вольдемар шел домой – снова и снова перебирая в памяти этот разговор.
«Катя – слишком чистая девушка, Вольдемар », – вновь, словно наяву, услышал он это глуховатое алексово.
Но, быть может, именно она и нужна была ему сейчас – чистота…

* * *

… Катя не была против… особого восторга, впрочем, тоже не выразив – к некоторой досаде Вольдемара. И восприняв рокировку Алекса как должное – если пастор так решил, значит, так было нужно. И дело тут было вовсе не в каком-то слепом повиновении или покорности воле Алекса – просто до сих пор ей не представилось повода усомниться в обоснованности и разумности его решений… и мнение ее мог бы разделить любой – из почти шестисот членов их общины-церкви. И, предпринимая это назначение, пастор, безусловно, предусмотрел все. К тому же назначение это немного польстило ей… как и откровенное признание Вольдемара о своей просьбе. Все же она оставалась женщиной… а в двадцать четыре года в особенности остаешься ею – и Вольдемар чем-то заинтересовал ее, хотя она не призналась бы в этом даже самой себе. Впрочем, интерес этот был вызван, быть может, тоже все тем же чисто женским любопытством – слишком уж явным было благоволение к этому человеку Алекса. И слишком необычным – для сурового, подчас даже жесткого пастора…

– Я буду себя вести очень правильно, – сразу же заверил ее Вольдемар… едва они встретились – в наступившую, наконец, субботу – у все того же телефонного автомата.
– А как это – правильно? – усмехнулась Катя… с интересом ожидая ответа.
Вольдемар растерялся… от такого простого вопроса.
– Ну… не буду пулять шприцы, – нашелся он, наконец.
– А ловить? – лукаво поинтересовалась Катя.
– И ловить тоже.
– Это как же? – теперь растерялась она – от неожиданности ответа.
– А я теперь знаю оптимальный вариант.
– Вот как?
– Да. Просто заслонить тебя грудью. И ты целую неделю будешь ходить ко мне в больницу и ласково спрашивать: Сегодня тебе уже лучше, брат Вольдемар?.. А Алекс – заботливо оплачивать больничный лист… как пострадавшему на боевом посту.
– Очень сомневаюсь, – протянула девушка.
– В чем же?
– В том, что Алекс оплатит тебе больничный лист. Он просто вернет тебя обратно – к твоим мешкам… как не оправдавшего его доверия. А в больницу пошлет кого-нибудь другого… сестру Тамару, например.
Вольдемар даже запнулся. Сестру Тамару он уже немного знал – это была полная, слезливая старуха, докучающая всем своим нытьем. Впрочем, нытье это сочувственно выслушивали и, как могли, ободряли легкоранимую престарелую сестру… и сама Катя здесь была не исключение. 
Катя смеялась… искоса поглядывая на Вольдемара.
– Ну, что ж, – покорившись судьбе, согласился Вольдемар. – Но уж на улыбку-то я могу рассчитывать?
– На улыбку? – переспросила Катя. – На улыбку – пожалуй, – согласилась все же она… как-то по-детски это у нее вышло, капризно и простодушно.
– Тогда улыбнись сейчас, – потребовал Вольдемар.
– Сейчас? Прямо сейчас? – удивилась девушка.
– Ну, да.
– Но ведь ты же еще не заслонил меня грудью…
– Когда заслоню – быть может, будет уже слишком поздно, – рассудительно заметил Вольдемар.
Катя не приняла шутки… привычно сжавшись и замолчав.
– Катя…
Катя повернула лицо… вопросительно.
– Видишь ли, – смущаясь, пояснил Вольдемар. – Ты улыбаешься так… необычно – вот я и хотел увидеть твою улыбку… разве тут есть что-то плохое?
– Н-нет, – нерешительно сказала она. – Но я же и так сейчас только то и делаю, что улыбаюсь…
– Нет, это не то, – серьезно покачал головой Вольдемар. – Это не те улыбки…
– Не те? – удивленно переспросила девушка.
Вольдемар помотал головой.
Катя украдкой взглянула на него… еще настороженно. И все же она не чувствовала в поведении этого, едва знакомого ей, в сущности, парня пустого заигрывания. Он просто хочет видеть ее улыбку… что ж тут такого? И даже получив эту улыбку, он не воспримет ее как сигнал к заигрыванию – отчего-то она была уверена в этом. А еще – очень трудно не улыбнуться в двадцать четыре года… особенно если тебя так об этом просят… 

* * *

… – Вижу, вас не на шутку увлекла ваша Офелия, Володя, – учительница, улыбаясь, глядела на него, запоздало ужинающего. – Откуда же она, если не секрет? Неужели и впрямь из королевства Датского?..
– Чуть поближе, – усмехнулся Вольдемар. – Хотя королевство у нее и вправду есть…
– И как же оно называется? Что-то вроде Страны чудес или Изумрудного города?..
– Нет. Всего лишь «Река жизни». Церковь «Река жизни»…
– Церковь «Река жизни»? – она вдруг побледнела… пристально и уже неулыбчиво глядя на него. – Ваша Офелия из Церкви «Река жизни»?..
– Да, – Вольдемар, ничего не замечая, кивнул.
– Вот как, – она замолчала… бессильно полуприкрывая глаза.
Вольдемар вдруг вспомнил… поднимая голову.
– Я недавно услышал одно… стихотворение. Очень красивое и странное. Я запомнил лишь первую его строку… быть может, оно вам попадалось когда-то?..
– Начните эту строку…
Вольдемар кивнул, отложил вилку… сосредоточился…

День догорел на сфере той земли,
Где я… где я…

Он запнулся… смолк.

Где я искал путей и дней короче…

– Да, да, – Вольдемар встрепенулся. – Вы знаете этот стих?.. Откуда он?.. Кто его написал?..
Она не отвечала… продолжая…

Там сумерки лиловые легли.

Меня там нет. Тропой подземной ночи
Схожу, скользя, уступом скользких скал.
Знакомый Ад глядит в пустые очи.

Я на земле был брошен в яркий бал.
Я в диком танце масок и обличий
Забыл любовь и дружбу потерял.

Где спутник мой? – О, где ты, Беатриче? – 
Иду один, утратив правый путь,
В кругах подземных, как велит обычай,

Средь ужасов и мраков потонуть.
Поток несет друзей и женщин трупы,
Кой-где мелькнет молящий взор, иль грудь;

Пощады вопль, иль возглас нежный – скупо
Сорвется с уст; здесь умерли слова;
Здесь стянута бессмысленно и тупо

Кольцом железной боли голова;
И я, который пел когда-то нежно, – 
Отверженец, утративший права!

Все к пропасти стремятся безнадежной,
И я  в о с л е д…
– Да. Что это?
– Это «Песнь Ада», – медленно, сумрачно ответила она. – «Песнь Ада» – Александра Блока… любимого поэта Катеньки Стрельцовой – когда она была еще жива…

* * *

… – И если любите любящих вас,
Какая вам за то благодарность?
ибо и грешники
любящих их любят.
И если
делаете добро тем, которые вам делают добро,
какая вам за то благодарность?
ибо и грешники то же делают.
И если взаймы даете тем, 
от которых надеетесь получить обратно,
какая вам за то благодарность?
ибо и грешники дают взаймы грешникам,
чтобы получить
обратно столько же…

Голос Кати, стоящей на сцене, звенел из динамиков – страстно и убежденно.
Девушка читала проповедь… поручение пастора – Алекс практиковал это в своей Церкви постоянно, то и дело поручая вести собрание кому-нибудь из братьев или сестер. Сам же он находился при этом в зале, как обычный верующий, послушно выполняя все призывы пасторствующего и молясь вместе со всеми…
– Раскройте свои Библии, братья, сестры, – вновь зазвенел из динамиков голос Кати. – Найдите Евангелие от Луки, глава шестая, стих двадцать седьмой…
Вольдемар растерялся… у него еще не имелось своей Библии – на собраниях они с Катей пользовались одной – ее – Библией, лежащей между ними. И единственной причиной тут было то, что так склоненная головка Кати была к нему гораздо ближе – чем если бы на коленях у каждого из них лежала его собственная Библия… Вольдемар сразу же уловил этот нюанс и поэтому обзаводиться Библией не спешил. Катя вскоре разгадала нехитрую уловку Вольдемара, но виду не подала и выводить мошенника на чистую воду не торопилась. Так же, как и на приобретении им собственной Библии настаивать тоже не стала…
Но теперь их Библия, раскрытая, была в руках стоявшей на сцене перед микрофоном Кати…
Вольдемар беспомощно завертелся… наткнулся внезапно на чей-то встречный взгляд. Взгляд этот, уловив смущение и отчаяние, плещущиеся в глазах Вольдемара, тут же сосредоточился, немедленно подавшись вперед, к нему – готовностью помочь.
– Какие-то проблемы, брат? – негромко спросил обладатель взгляда, невысокий ладный парень… заметив пустые ладони Вольдемара, понял. – Забыл свою Библию?..
– У меня еще нет Библии, – обескураженно признался Вольдемар.
– Нет Библии? – парень задумался на миг… решился. Рука его скользнула в лежащую на коленях сумку, вытащила новенькую Библию… парень протянул ее Вольдемару. – Возьми…
– А как же ты? – стушевался Вольдемар.
– У меня есть своя. Эту Библию я хотел отнести одной женщине – она парализована, не встает, и очень просила ее у меня… Да ты бери, бери, – дружелюбно улыбнулся парень. – Я ей еще одну возьму – у брата Павла.
– Спасибо, – признательно взглянул на него Вольдемар.
– Не за что, брат. Пусть Господь благословит тебя…
Вольдемар раскрыл подаренную Библию… еще новенькую, источающую резковатый запах типографской краски… вгляделся невольно.

Никто, зажегши свечу,
не покрывает ее сосудом,
или не ставит под кровать, 
а ставит на подсвечник, чтобы входящие
видели свет.
Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы 
явным,
ни сокровенного,
что не сделалось бы известным
и не обнаружилось бы.
Итак, наблюдайте, как вы слушаете;
ибо кто имеет, тому дано будет;
а кто не имеет,
у того отнимется и то, что он думает
иметь…

… – Вот, – гордо показал он после собрания свою Библию Кате.
– Где это ты ее взял? – в глазах девушки мелькнуло удивление и любопытство.
– Подарил… брат, – сообщил Вольдемар – все с той же простодушной гордостью.
Катя засмеялась… ласково провела пальчиком по его щеке.
– Вон тот, – внезапно заметил Вольдемар в небольшой группе поодаль того самого парня. – Вон тот, темный… видишь?..
Словно угадав, что речь идет о нем, парень повернул к ним лицо… встретился взглядом со взглядом Вольдемара, опять улыбнулся ему – приветливо и ободряюще… увидев рядом с Вольдемаром Катю, слегка ей поклонился. Катя кивнула в ответ.
Они пошли по дорожке-тротуару…
Когда они остановились у ее подъезда, на этот раз Катя, против обыкновения, не спешила попрощаться и исчезнуть в проеме – как обычно… она медлила, словно ожидая чего-то. Даже не медлила, нет… она просто стояла – прислонясь спиной к деревянной решетке-спинке лавочки – покусывая ногти и задумчиво глядя куда-то вдаль. Но, возможно, она просто ожидала, пока ее спутник попрощается первым?..
– Ты странная, Катя, – вдруг вырвалось у Вольдемара… неожиданно даже для него самого.
– Не более, чем остальные, – пожала плечами девушка… она будто ожидала эту фразу, – с удивлением отметил Вольдемар, – тотчас откликнувшись на нее заготовленной заранее фразой своей.
– Не более, чем прочие, – повторила Катя – словно находясь в каком-то трансе… словно на миг приоткрылся какой-то защитный барьер, шлюз, закрытый до сих пор – от него?.. И включилась кнопка какого-то механизма – заставившего ее неподвижный, четко разграниченный светотенью мир вдруг непривычно вздрогнуть и начать вращение. Вращение – смещающее, стирающее границы между этими ее двумя половинками-мирами, световой и теневой стороной – которые, сливаясь, собрались вдруг в единое целое – во вращении. Где каждая из половинок была и светом и тенью попеременно.
– Чем прочие… росшие в обычных, нормальных семьях. Как моя…
Катя запнулась на миг…
Вольдемар затаил дыхание – боясь, что этот мир ее, вновь замедляя движение, остановится… но это было не так. Вернее всего было сказать, что мир этот ее, вращаясь, отбрасывал отблески, блики – бегущими строками скользящие по линии горизонта – куда завороженно, упорно смотрела Катя… она словно механически считывала эти строки – вряд ли вдаваясь в осмысление их.
– Как моя семья… Я была круглой отличницей… но больше всего мне все же нравилась литература… и я твердо решила после школы поступить в Литературный институт – у нас в городе как раз был такой, вот же удача… и притом, один из лучших. Там был невероятный конкурс… но я все же поступила. Какую-то роль, наверное, сыграло и то, что я окончила школу с золотой медалью…хотя удивить этим там вряд ли кого-то было можно – половина поступающих, как правило, были медалисты. Причиной тут, скорее, было другое. На экзамене мне попался билет о поэзии Блока… я очень обрадовалась – это была как раз та тема, о которой я могла говорить часами…
… шар, вращающийся шар.
Шар-мир, шар-планета – все набирающий и набирающий обороты.
Строки, все быстрее и быстрее бегущие строки – где-то там, на горизонте…
– Я училась уже на втором курсе института… на «отлично», как привыкла в школе. Начала встречаться с парнем. Но однажды все это рухнуло – внезапно и страшно. Я задержалась у подруги – допоздна… и торопилась домой. И вдруг почувствовала, как меня схватили… и тащат в сквер, в кусты. Я хотела закричать… и в ужасе поняла, что не могу издать ни звука. Впрочем, я и не смогла бы кричать – даже если бы и сумела – рот мне сразу же зажали ладонью…
Я сопротивлялась, как могла… но что может сделать слабая беззащитная девушка против троих крепких парней?..
Вольдемар, стиснув зубы, молчал… до онемения, до хруста сжимая в карманах кулаки – от сострадания и боли. И ненависти – к тем, кто сделал это…
– Со мной случился нервный припадок… стресс. Я долго лежала в психиатрической клинике… диагноз – кратковременное умственное расстройство от пережитого потрясения. Через несколько месяцев я выписалась… но что-то все же осталось во мне неисцеленным. Я словно оцепенела… все словно умерло для меня – отныне. Прежний мир рухнул, оставив в душе лишь кровоточащую рану и пустоту. Я неделями сидела дома – неподвижно, глядя в окно. За ним я чувствовала себя в относительной безопасности. Я смотрела в окно, на людей – потрясенно… как они могут ходить по улице – вот так, запросто, не боясь?.. Я не могла выйти на улицу… даже заставить себя подумать об этом не могла. Однажды отец попытался было выйти со мной на руках. Это кончилось очень скверно – едва поняв, куда меня несут, я отчаянно закричала и впилась отцу зубами в плечо…

* История жизни Кати, история ее трагедии – и привевшей ее, в итоге, в церковь «Река жизни».
Церковь «Река жизни» – ставшая отныне ее миром… миром, укрывшим от мира иного – жестокого, страшного и непонятного.
Мир иллюзий – ставший для нее миром реальности…

– А тех гадов… так и не нашли? – глухо спросил Вольдемар.
– Нет, наверное, – Катя поняла. – Но я как-то увидела одного из них. Оказалось, он живет неподалеку.
Вольдемар вскинулся.
– Ты мне его покажешь, – сказал он сквозь стиснутые зубы.
– Зачем?
– Поговорить кое о чем…
– Ни к чему, – пожала она плечами. – Мы обо всем уже поговорили…
– Вы… говорили?! Ты его простила?! – не поверил ушам Вольдемар.
– Да. Я его простила. Потому что я уже другая.
– А он? Он-то не другой?!
– И он – другой. Уже другой. А увидеть… ты ведь уже видел его… помнишь парня, который подарил тебе Библию?..
– Так это… он? – опешил Вольдемар. – Никогда бы не подумал…
– Это он. Но другой он.
У Вольдемара голова шла кругом.
– Но почему ты его простила? – все никак не мог взять он в толк.
– Потому что это труднее всего. Простить – а не покарать… впустить – а не прогнать… понять – а не оттолкнуть.
– Но ведь он – подонок.
– А разве многие из нас не были подонками – доселе?
– Ты имеешь в виду меня?
– Нет. Я не имею в виду тебя… ты не подонок. Но даже если бы ты был им – какое право я имела бы судить тебя?.. И, раз уж мы заговорили о тебе… разве ты сейчас такой же, каким был месяц назад?..
– Нет, – поразмыслив, твердо сказал Вольдемар.
– Вот видишь.
– А что сталось с тем твоим парнем? – помолчав, спросил Вольдемар.
– Он бросил меня – сразу, – равнодушно ответила Катя. – Сказал, что ему не нужна потаскуха… да еще со сдвинувшимися мозгами. Пришел ко мне в больницу и сказал…
– И ты его, конечно, тоже не осуждаешь? – с иронией заметил Вольдемар.
– Нет, – ровно ответила девушка.
– И если бы он прибежал и пустил перед тобой слезу – ты бы простила и его?
– Я давно уже простила и его, – все так же безучастно ответила она. – Потому что мы – лишь орудия – для того, чтобы приводить к Господу.
– Так это только из-за этого ты и возишься со мной? – угрюмо, разочарованно спросил Вольдемар.
Катя сбилась… замолчала.
Некоторое время они безмолвствовали.
– Я… я не знаю, – низко наклонив голову, прошептала, наконец, она. – Уже не знаю…

* Они и вправду – другие.
Вольдемар – постепенно, незаметно для себя входящий в церковь «Река жизни». Сначала это – начинающаяся тайная любовь его к Кате… собрания – единственная возможность видеть девушку, быть с ней рядом.
Но попутно – и начинающееся осознание образа жизни общины – потрясшее его своей необычностью. Антижизнь его прошлой жизни – где «человек человеку волк, и каждый – сам за себя»…
Они и вправду уже другие… другие – все, даже Алекс.
Алекс – коварный, алчный и беспощадный волк Алекс. 
Волк – со своей внезапно изменившейся сущностью…

… – Как ты смотришь на то, чтобы прочесть проповедь? – вдруг спросил брат Павел… они неспешно шли по аллее, провожая Катю… после собрания.
– Я?! – поразился Вольдемар.
– Ну да, ты, – спокойно, с улыбкой подтвердил Павел. – А что такое?..
– На собрании?
– Конечно.
– Да что ты, Павел… я же умру от страха – прямо на сцене…
Катя и Павел рассмеялись.
– Не умерли же другие – те, кто читал их до тебя, – возразил Павел.
– Какие это другие?.. Алекс? – запальчиво сказал Вольдемар. – Так мне с ним не равняться – он же пастор!
– А брат Вацлав?
– И он пастор… да еще и заграничный.
– А я?
– А ты заместитель и правая рука пастора… и сам почти пастор.
– А Катя? – загнал его, наконец, в угол брат Павел. – Уж Катя-то не пастор…
– Да еще и своя, отечественная, – в тон поддакнула Катя… они с Павлом опять засмеялись.
– Бросьте разыгрывать, ребята, – махнул рукой Вольдемар.
– А тебя и не разыгрывают, – погасил усмешку Павел.
– Вы что, серьезно? – Вольдемар посмотрел на Катю… Павла.
Павел кивнул.
– В самом деле, Володя, – мягко тронула его за ладонь Катя. – Почему бы тебе не попробовать?..
– А что скажет Алекс? – из последних сил отбивался Вольдемар.
– Он будет только рад, – сказал Павел.
– Да и не смогу я ее подготовить – проповедь, – еще слабо трепыхался Вольдемар… под понимающим, подбадривающим взглядом Кати.
– Мы с Катей тебе поможем. Правда, Катя?..
Совсем растерявшийся Вольдемар перевел беспомощный взгляд на Катю.
– Конечно, – девушка улыбнулась… вновь провела ладонью по ладони Вольдемара.
– Не знаю… Подумаю, – неохотно откликнулся он.
– Подумай… подумай, Вольдемар… Ну, мне направо, – махнул Павел рукой. – Благослови вас Господь!..

* «Песнь Песней» – первое робкое признание в любви Кати и Вольдемара.
«Песнь Песней» – донесшаяся и зазвучавшая сквозь тысячелетия…

… Ночь…
Ночь, роскошная, изнеженная августовская ночь – с таинственно мерцающими в ее зрачках, отражаясь, скоплениями созвездий, с неистово разметавшимися по сонному небосклону густыми прядями иссиня-черных волос, перехваченных у затылка остроконечной заколкой серпика луны…
Ночь, ночь – растворяющая в себе, поглощая, угасающие звуки дня – гул машин, женский смех, пьяные возгласы, отдаленный плач ребенка… звуки шагов удаляющегося Павла… ночь – обволакивающая все вокруг, укутывающая, вбирающая, как в кокон…
Ладошка Кати сжимала его локоть – невидимая в темноте… присутствие девушки угадывалось лишь по ровному теплому дыханию у его плеча.
Неожиданное, странное, небывалое чувство охватило вдруг Вольдемара – ощущение, что они с ней остались одни… оставшиеся вне – вне событий, Времени и Пространства, незаметно для самих себя проскользнув сквозь пограничье, порог реальности – в иную реальность, иное пространство – где не было уже ничего, оставшегося там, позади – ни Павла с его проповедью, ни тюрем, ни наркодиспансеров, ни Церкви, ни тюков… ничего.
Только они одни – бредущие по надпространству мироздания… вне.
Вне – где не было ничего – лишь они.
Они – и ночь.
Ночь – мерцающая, бездонная и таинственная – как глаза Мадонн полотен Рафаэля…

О, ты прекрасна, возлюбленная моя,
ты прекрасна!
глаза твои голубиные под кудрями твоими;
волосы твои, как стадо коз,
сходящих с горы Галаадской;
Зубы твои, как стадо выстриженных овец,
выходящих из купальни,
из которых у каждой пара ягнят,
и бесплодной нет между ними;
Как лента алая губы твои,
и уста твои любезны;
как половинки гранатового яблока – ланиты твои
под кудрями твоими…
Вся ты прекрасна, возлюбленная моя,
и пятна нет на тебе.
Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста;
Пленила ты сердце мое одним взглядом
очей твоих…

– Опять заучивал? – не сразу спросила Катя. – Как Блока?..
– Нет, – помолчав, ответил Вольдемар. – Я вообще не заучивал… оно запомнилось само – сразу.
– Разве так бывает? – засмеялась девушка.
– Бывает, – тихо сказал Вольдемар. – Бывает, Катя… если все время думать о…
– О чем же?..
– О тебе, – выдохнул Вольдемар.
Катя молчала.
Они шли дальше – все так же не заговаривая – словно боясь неосторожным словом, звуком расколоть эту хрупкую тишину – оболочку приютившего их пространства.
– Ты обиделась, да? – нерешительно спросил Вольдемар.
Катя не ответила.
Они прошли еще несколько метров… остановились у двери ее подъезда.
– Что же ты молчишь, Катя? – угрюмо, едва слышно вновь спросил Вольдемар.
Катя подняла лицо… взгляд – на него… губы ее дрогнули, наконец – размыкаясь…

О, если бы ты был мне брат,
сосавший груди матери моей!
тогда я, встретив тебя на улице,
целовала бы тебя,
и меня не осуждали бы.
Повела бы я тебя,
привела бы тебя в дом матери моей.
Ты учил бы меня,
а я поила бы тебя ароматным вином,
соком гранатовых яблок моих.
Левая рука
у меня под головою, 
а правая обнимает меня.
Положи меня, как печать, на сердце твое,
как перстень на руку твою;
ибо крепка, как смерть,
любовь;
люта, как преисподняя,
ревность;
стрелы ее – стрелы огненные;
Большие воды не могут потушить любви, 
и реки не зальют ее.
Если бы кто давал
все богатство дома своего за любовь,
то он был бы отвергнут с презрением…

Дверь тихо затворилась.
Каблучки торопливо застучали по ступенькам, удаляясь – звуком рванувшихся вперед шестерен оживших часов… или неровным, учащенным биением сердца.
И где-то там, вверху, резко остановились… как Время.
Или как сердце…

* Впервые у Кати дома.
* Катя и Вольдемар, отправляющиеся к брату Павлу – готовиться к проповеди… первой проповеди Вольдемара…

… Катя стирала… вернее, достирывала – ловко и быстро ополаскивая уже чистые вещи и бросая их в стоявший рядом белый пластмассовый тазик – в домашнем халатике, тапочках, с перехваченными резинкой на затылке волосами – какая-то уютная, домашняя… как котенок. Катя-котенок…
– Уже заканчиваю… хочешь, посиди в зале.
– Нет, я здесь…
Вспомнив, наконец, о букете, Вольдемар вытащил его из-за спины… неловко протянул девушке.
– Это тебе…
– Ой, какие красивые… Спасибо.
Он внезапно ощутил на щеке легкое прикосновение катиных губ – впервые… испуганно зажмурился – от неожиданности и счастья. Придя в себя немного, пристроился на крохотной кухонной табуретке рядом с Катей… несколько все же поодаль – чтобы не мешать – залюбовавшись вскоре невольно.
– Сноровисто это у тебя получается, – заметил он.
– Правда? – Катя засмеялась… отжав, бросила последнюю вещь в тазик и выпрямилась. – Вот и все…
– А развешивать?..
– А это уже потом. Теперь ты минутку посиди, а я переоденусь и пойдем. Чай будешь?..
– Нет, спасибо, – отказался Вольдемар.
– Ну, тогда посиди…
Катя упорхнула.
Оставшись в кухне один, Вольдемар принялся осматриваться…
Здесь – как у нее и везде, должно быть – царила чистота, каждая вещь, даже самая крохотная, была на своем месте.
Над столом висела картинка – плывущий куда-то парусник… Вольдемар вспомнил отчего-то: точно такой же плыл, наколотый, на предплечье Генки Липанова, его закадычного дружка еще по малолетской зоне – татуировка, по блатной символике, означала склонность к побегам… очередной из которых и оборвала автоматная очередь…
Хороший был парень Генка, но никак не мог долго усидеть на одном месте – что, увы, никак не учитывалось при вынесении ему приговора. А жаль… прими судьи в соображение эту генкину особенность – и все, быть может, было бы совсем по-другому. Давали бы ему, скажем, не пятерку, а два раза по два с половиной – в разных лагерях, само собой.
Такие сроки Генка бы еще высиживал. Последний раз он добросовестно отсидел даже четыре – из очередной своей пятерки – в колонии строгого режима где-то за Уралом… после чего, не выдержав, и распустил паруса – направляя свой парусник в края более благодатные – скорее всего, в Сочи, где жила его мать с генкиной сестренкой. За беглецом снарядили погоню и все же догнали Генку – уже где-то под Новосибирском… запутывая следы, генкин парусник то и дело менял курсы и направления – пока не раздалось сзади, за кормой, короткое повеление остановиться. Но парусник уже не мог остановиться – слишком туго были натянуты его паруса ветром свободы. Трижды гремела над самым генкиным ухом предупредительная очередь, а четвертая вошла уже прямо в цель – коротким кровавым росчерком по лопаткам. И генкин парусник, споткнувшись, навечно остался где-то в сибирских снегах – так и не доплыв до моря…
– Я готова.
Вольдемар встрепенулся… поднял голову.
Перед ним стояла Катя… уже одетая. Обычная – какую он и привык видеть – безукоризненная до ноготков, словно надфильком обточенная… уже без той домашней уютности, которая так умилила и растрогала его.
– Пойдем?..
– Пойдем, – Вольдемар поднялся… направился вслед за Катей в коридор…

… – Павлик, к нам! – миловидная девушка – та самая, виденная Вольдемаром на сцене в «группе прославления», посторонилась, улыбкой приглашая войти. – Входите же, входите, Катя… и Вольдемар, кажется?..
Вольдемар кивнул.
Они вошли.
Почти тотчас же в коридоре появился Павел.
– Вот, в ванной ковыряюсь, – усмехаясь, чуть смущенно пояснил он, вытирая тряпкой мокрые руки и подавая правую Вольдемару. – Будь благословен, брат… очень рад видеть тебя.
Девушки, расцеловавшись, о чем-то оживленно защебетали.
– Трубу, видишь ли, ни с того, ни с сего прорвало. Пришлось наложить хомут…
– Так, может, помочь чем? – встрепенулся Вольдемар.
– Нет, все уже, слава Господу, готово.
Они прошли в зал.
– Итак, приступим к делу, – объявил Павел. – Делу, ради которого, собственно, мы и собрались сегодня…
Таня непонимающе посмотрела на него.
– Брат возжелал прочесть проповедь, – пояснил жене Павел… указывая на Вольдемара.
– Благое начинание, – одобрительно кивнула Таня. – Но на лице брата, я вижу, написано совсем обратное желание…
– Это он все никак не решится, – опять же пояснил Павел. – Но ничего… с помощью Господа мы, думаю, преодолеем и этот его психологический барьер. Прежде всего, давайте-ка выберем тему проповеди. Быть может, у тебя у самого есть какие-то соображения по этому поводу, брат Вольдемар?..
Вольдемар помотал головой и беспомощно развел руками.
– Тогда сделаем это вместе, – решил Павел.
– «Почему Бог допускает страдания»? – вполголоса предложила Таня… вопросительно взглянув на мужа.
– Не думаю, – мягко возразил Павел. – Это достаточно сложная тема даже в пасторском служении, а уж для новичка и подавно.
– А если «Бог – это любовь»? – несмело подала голос Катя.
– Уже лучше, сестра. Но лично я бы предложил тебе, брат Вольдемар, тему «Не к праведникам, но к грешникам»… эта тема, на мой взгляд, будет тебе наиболее доступна, близка и понятна. Впрочем, решать, конечно же, тебе… а мы сейчас все вместе помолимся, чтобы Господь подсказал тебе верный выбор. Это будет краткая молитва, поэтому вставать не надо… Господи, – закрыв глаза, начал Павел. – Господи, Отец наш Небесный… Мы просим Тебя помочь нашему брату принять верное решение – в выборе темы проповеди. Мы просим Тебя укрепить его духовно и направить по истинному пути… Аминь, – прочувствованно закончил Павел… приоткрыл один глаз, пронзительно взглянул на Вольдемара. – Итак?..
– Последняя тема, – решился Вольдемар.
– То есть, «Не к праведникам, но к грешникам»?..
– Да.
– Хорошо… слава Господу, вразумившему тебя. В таком случае, откроем же свои Библии. Евангелие от Матфея, глава девятая… со стиха десятого… Читай, брат Вольдемар…

И когда Иисус возлежал в доме,
многие мытари и грешники
пришли
и возлегли с Ним и учениками Его.
Увидевши то,
фарисеи сказали ученикам Его:
для чего учитель ваш
ест и пьет с мытарями и грешниками?
Иисус же, услышав это, сказал им:
не здоровые имеют нужду во враче,
но больные;
Пойдите, научитесь, что значит:
«милости хочу, а не жертвы»?
ибо Я пришел призвать не праведников,
но грешников
к покаянию…

Вольдемар закрыл Библию… взглянул на Павла.
– А дальше?..
– Что – дальше? – удивился Павел.
– Ну… проповедь писать.
– Зачем? Это же не сочинение, брат Вольдемар. И ничего с бумажки читать не надо. Ты когда-нибудь видел бумажку в руках у пасторствующего?..
Вольдемар поморщил лоб, припоминая… правда, Алекс никогда не держал в руках бумажек во время проповеди, его руки оставались свободными – то и дело взлетая вверх-вниз, обводя плавные изгибы, линии, подчеркивая, усиливая эмоциональное значение, выразительность слов в нужных местах…
– Я не смогу так, как пастор, – угрюмо сказал Вольдемар.
– Так, как пастор, от тебя никто и не ждет, – остановил его Павел. – Если бы ты читал проповеди так, как пастор, ты и был бы пастором. Который, отделенный и вдохновленный Господом, начал бы растить вокруг себя собственную Церковь – как некоторые до тебя. Брат Алекс тоже не сразу стал пастором – несколько лет от был обычным прихожанином в Церкви «Луч света» в Киеве. Затем он переехал сюда, в Новотерриконск – когда Господь избрал его – и основал свою собственную Церковь. Но до этого, думаю, тебе все же еще далеко. Поэтому и требования к тебе не будут чрезмерными. Обычная получасовая проповедь – основой для которой послужит вот эта отмеченная притча – видишь, я вкладываю закладку в твою Библию. Дома ты прочтешь ее и обдумаешь. А потом просто расскажешь, как ты ее понимаешь. Своего рода комментарий. И все.
– И все? – недоверчиво переспросил Вольдемар.
– Ну, конечно. Настоящую – полуторачасовую, двухчасовую – пасторскую, вдохновленную свыше, проповедь от тебя  никто и не будет требовать.
Вольдемар подумал.
– Давай в следующий раз, Павел, – вдруг взмолился он. – Когда-нибудь в следующий раз…
– В этот следующий раз ты скажешь то же самое, – невозмутимо заверил Павел. – Ты ведь уже почти два месяца посещаешь Церковь… а все новичком представляешься.
– А вдруг не получится?..
– И тебя освистают? – насмешливо закончил Павел. – Вот уж поистине дикая мысль, брат Вольдемар. Разве ты выйдешь на сцену спеть песенку?.. И – что важнее – неужели ты всерьез можешь думать так?..
И Вольдемар был вынужден согласиться… Ибо, что всегда потрясало его в этом его новом обществе – так это полное отсутствие того, что было вне его, этого общества – где не было ни ненависти, ни зависти, ни стремления как-то выделиться… ничего. Лишь доброжелательность и постоянная готовность помочь…
Иной мир, иная шкала ценностей…
Это было странно и даже пугающе немного… и очень интриговало и завораживало.
Пороки не приживались в Церкви Алекса… порой они проникали туда, правда – вместе с вновь приходящими – но тут же и исчезали, испуганно упорхнув – подобно вытащенной на свет летучей мыши, они судорожно стремились убраться с освещенного пространства – забиться вновь в темноту…
Это и впрямь была как единая семья, это так – где все спешили на помощь, если с кем-то случалась беда. Это было невероятно, чудовищно невозможно… и, тем не менее, это было именно так…
Нет, Вольдемар не боялся насмешек, злорадства, подвохов – в случае неудачи, тут было нечто иное… неверие в свои силы?.. страх? Но если страх – то чего?..
Вольдемар молчал… опустив глаза.
– Странно, – во взгляде Павла вдруг промелькнула непонятная серьезность. – Ты так упорствуешь…
Они внезапно замолчали… разглядывая Вольдемара – со странной озабоченностью. Взгляды их, пристально нацеленные на Вольдемара, выражали все ту же неясную тревогу… за него?..
– Скажи честно – ты хотел бы прочесть проповедь? – вдруг спросил Павел.
– Д-да… наверное.
– Но чувствуешь, что у тебя ничего не получится, – закончил он.
– Да, – твердо сказал Вольдемар.
Павел кивнул… словно и не ожидая иного ответа. Переглянулся с остальными… они торопливо закивали.
– Все ясно.
– Что… ясно? – Вольдемар вдруг забеспокоился… завертел головой.
– Сатана, – негромко бросила Катя… вопросительно?..
Павел кивнул.
– Да вы что, ребята, разыгрываете? – Вольдемар засмеялся… осекся внезапно.
Их лица были серьезны… слишком серьезны – даже для розыгрыша.
– Нет, брат, мы не разыгрываем, – Павел мягко полуобнял его за плечи. – Мы просто хотим сказать, что Сатана не хочет, чтобы ты читал проповедь и препятствует в этом… вот и все.
Вольдемар недоверчиво усмехнулся… ну, дети и все тут. Сатану зачем-то приплели…
– Ну, и зачем бы это ему надо?
–Сатане?..
– Да.
– Потому, что Сатана… именно поэтому, – спокойно ответил Павел. – Низачем. Вот так вот. Хочет сказать тебе: давай-ка, дружище Вольдемар, собирайся побыстрее и беги от этих чокнутых поскорее да подальше – пока они окончательно тебе мозги не свихнули. И дело тут даже не в проповеди – не хочешь, не читай, никто тебе и слова не скажет… велика важность, проповедь не захотел прочитать, подумаешь! Ну, не захотел, так не захотел, Церковь же от этого не рухнет?.. Дело не в этом. Дело в другом…
Павел замолчал.
– В чем? – негромко спросил Вольдемар… смеяться отчего-то уже перехотелось.
– В том, что или быть с нами – и быть такими, как мы – или не быть с нами – быть такими, как все. Вспомни-ка: «Кто не собирает, тот расточает»… «Кто не с нами, тот против нас». Не в прямом смысле, конечно, против – а в том, что кто не с нами, тот не с нами… понимаешь? И если ты не хочешь быть таким, как  сейчас, будь таким, каким был до нас – вольному воля и никто никуда никого не тянет. И ты можешь прямо сейчас встать – и уйти. И мир не рухнет, и ты останешься… жил же ты как-то до нас – и ничего, не умер?.. Как мы живем – ты видишь. Так же, как видишь, как живут те, кто вне нас. Выбор за тобой – уйти или остаться. Так что решай.
– Прямо сейчас? – тихо, с трудом спросил Вольдемар.
– Почему бы и нет? Определиться – это ведь никогда не бывает некстати. Если ты готов определиться прямо сейчас – что ж, определяйся сейчас.
Вольдемар молчал.
Наступила тишина.
Вольдемар медленно поднял голову… посмотрел на Павла… Таню… Катю… Катю.
– Никуда я не уйду, – едва слышно сказал Вольдемар. – Никуда, слышите?.. Режьте на куски, жгите – никуда я не уйду. Никуда! – он сорвался вдруг на крик, в котором звучали отчаяние и тоска. Катя… Катя… В глазах у него стояли слезы.
Павел схватил Вольдемара, крепко прижал к груди.
– Брат, брат… успокойся, брат. Никто тебя не гонит. И вовсе не обязательно сгореть или разрезаться на куски – чтобы остаться, – он медленно, бережно выпустил Вольдемара из объятий. – Но вся беда в том, что рано или поздно тебя будут заставлять уйти. И вовсе не мы, нет. 
– Кто? – хрипло, ненавистно спросил Вольдемар. – Кто, кроме вас, сможет заставить меня это сделать?..
– Искушения, – мягко сказал Павел. – Искушения, брат Вольдемар. Говорящие, шепчущие тебе о том, что глупо жить так, как живем мы… как живешь сейчас ты. Глупо – не отвечать ненавистью на ненависть, ударом на удар. Глупо – делиться последним, не смотреть на идущую мимо тебя женщину именно как на женщину… глупо – не стащить то, что плохо лежит. Глупо – сидеть почти три часа на собрании, слушая проповеди и молиться… куда веселее было бы провести это время где-нибудь в пивной или ресторане, гораздо веселее. Тебя тоже посещают такие мысли, не могут не посещать, я ведь знаю. Потому что каждый из нас прошел через это, поверь… Я скажу о нас с Таней – не всегда у нас была такая жизнь, как сейчас – еще год назад здесь был ад – отчего и нет у нас детей. Но теперь они будут, обязательно будут… и они будут такими же, как мы… правда же, любовь моя?
Таня подошла к стоящему перед Вольдемаром Павлу… стала рядом. Они обнялись.
– Да, – прошептала она… любовно, изнеможенно. – Да, слава Иисусу!..
– Искушения – это страшно и обязательно, брат, – продолжал Павел. – Это как неизбежные камни на дороге. И есть нечто, что расставляет их, эти камни.
– Сатана?..
– Да, Вольдемар. Сатана. Но он не всесилен, нет – и это и есть та надежда, которую дал нам Иисус… именно то, ради чего Он и омыл голгофский крест Своей святой кровью. Сатана уже не всесилен – будь это иначе, мы бы не сидели сейчас здесь – все. Мы были бы не здесь… а где-нибудь в тех же ресторанах, тюрьмах, борделях и наркодиспансерах – в итоге. Во владениях Сатаны – куда отправляемся отвоевывать все новые и новые его жертвы – препоясавшись мечом искупительной Истины. И ты сейчас точно такой же воин, Вольдемар – разве не идешь и ты в эти же тюрьмы и диспансеры?.. Ты воин – как и все мы… просто оказавшийся в данный момент в затруднительном положении – силы, противостоящие тебе сейчас, превосходят твои собственные силы. И это было бы и впрямь страшно и безысходно – если бы ты противостоял им в одиночку. Но ты уже не один, брат, нет – с тобой мы… мы, все – идущие сейчас тебе на помощь… мы – Таня, Катя, я… Церковь. С тобой Господь, Вольдемар. И не самое ли время сейчас воззвать к Нему, позвать на помощь?..
Катя и Таня, не сговариваясь, порывисто поднялись… круг образовался сам собой – небольшой круг из тесно прижавшихся друг к другу четырех тел – воинов, противостоящих олицетворению всего темного, страшного, жестокого… противостоящих Сатане.
– Господи… Господи, Отец наш Небесный! – запрокинув лицо вверх, воскликнул Павел. – Во имя Сына Твоего единородного, Иисуса Христа, просим Тебя укрепить и поддержать наши силы, ободрить и утешить. Мы просим Тебя оградить нас от сомнений и неверия, соблазнов и сарказма – отравленных стрел общего врага нашего – Сатаны.
Уйди, Сатана – здесь тебе нет места! Уйди, уйди, проклятый – здесь тебе уже нет места!..
– Уйди… уйди! – в едином порыве выдохнули они вслед за Павлом.
Все так же не отпуская плечи Вольдемара, Павел усадил его рядом с собой, крепко прижимая к себе.
– Ну, как ты, брат?..
Вольдемар изнеможенно кивнул…еще чувствуя на своих плечах ладони Кати… еще ощущая ее лицо рядом со своим – так близко…
– Теперь – ты сможешь прочесть эту проповедь?..
– Наверно, смогу, – еще нерешительно сказал Вольдемар. – Смогу, – уже уверенно повторил он – глядя в радостно вспыхнувшие глаза Кати…

* Два мира, столкнувшиеся в извечном противостоянии – мир разума и мир иллюзий.
Два мира, два течения – одной и той же великой реки – Реки жизни…
Со вспыхнувшей между ними гранью – Любовью.
* Изнемогающий разум Вольдемара – еще судорожно цепляющийся за оставляемый мир реальности – в этом противостоянии с миром иллюзий.
Мир иллюзий – перестающий отныне для Вольдемара быть таковым – ибо в нем Катя.
Катя – которая никогда не покинет этот мир, ставший для нее миром реальности. И мир реальности – искалечивший и отшвырнувший ее – ставший для нее отныне миром иллюзий, обратным миром, миром-антиподом… антимиром.
Окончательно сделанный выбор Вольдемара… выбор, шаг – за грань, разделяющую эти два мира.
Шаг – сквозь разверзшийся на мгновенье на этой грани проем.
Проем – называемый Любовью.
Проем, тотчас закрывшийся за ним – навсегда…
* Первая проповедь Вольдемара.

… Тонкая перегородка простенка сцены – короткого, метра в полтора, вдающегося в эту сцену, отгораживающего его от зала – ширмой.
От зала и сцены – впереди, перед ним.
От которой его отделяло лишь расстояние в шаг – из-за простенка.
Сцены – со стоящей на ней кафедрой и микрофоном – на длинной, тонкой, блестящей стойке.
Освещенной сцены – и уже погружаемого во мрак зала.
Не думай над тем, что ты будешь говорить, – вдруг вспомнился ему торопливый напутственный шепот Кати. – Не думай, не думай – слова сами войдут в тебя – после озарения – и выйдут.
Вверь себя Господу… и все, – вновь и вновь слышалось ему это торопливо-сбивчивое, сказанное несколько минут назад… иди, иди, – она улыбнулась. Иди, иди, – Господь и мы с тобой, – сжал ему локоть Павел.
И мы…
… нарастающее, летящее ему прямо в глаза – вырвавшееся из глубин подсознания воспоминание…
… Сцена – внезапно оборачивающаяся перед ним черным, безжизненным вспаханным пространством.
Пространством запретной зоны – той, оттуда.
Беги! – вновь, словно наяву, раздалось сзади… сбоку.
И вновь – то же самое нарастающее стремление остаться.
Не побежать.
Не беги, не беги, – в ужасе вдруг затрепетало, взорвалось где-то там, внутри его, испуганное, отчаянное. – Не беги, не надо!..
… зал, ожидающий зал – там, впереди.
Ожидающее нечто незримое, смертоносное, сзади… или впереди?..
И нейтральная зона сцены – перед ним…
Зажмурившись, он шагнул, пошел… побежал.
Ощущая, как незримые очереди разносят ему, впиваясь сзади, спину, плечи, затылок… или же это просто отчаянно колотилось его собственное сердце?..
Он встретился с глазами зала – из темноты… смутно различил сидящих впереди Павла и Катю.
Взялся за стойку микрофона – придерживаясь, удерживая падение – падение, запрокидывающее его назад, навзничь – в растекающиеся сзади, позади его, кровавые лужи – из иссеченного, раздробленного автоматными очередями его собственного тела.
Все заготовленные слова вылетели вдруг у него из головы… или это они тоже остались там, позади – просыпавшиеся из изрешеченного пулями затылка, черепа в кровавые лужи… и лежащие сейчас там, набухая и растворяясь – в крови?
В его собственной крови – его собственные слова…
И пустота – в уже мертвом, простреленном сознании…
Внезапно он успокоился… он ведь уже мертв – автоматные очереди сзади уже разнесли его… чего же уже бояться? Самое худшее уже случилось – миг назад. Он был спокоен… уже. Спокойствием мертвеца. Он уже мертв. Потому что побежал…
Он мертв.
Внутри его тела, сознания была уже лишь пустота – пустота мертвеца… он почти физически ощущал ее, эту пустоту – замершее, остановившееся, сгоревшее сознание, обуглившиеся, скорчившиеся в автоматном огне безжизненные мысли… пустоту.
Пустоту умершего тела… сознания…
Он видел перед собой глаза зала… Павла, Кати, сидящих впереди… они улыбались, подбадривая его.
Пустота внезапно дрогнула… он ощутил какой-то толчок – изнутри, извне?
Нечто новое, тяжело, медленно, словно ломая какие-то хрупкие перегородки, вливалось в безжизненное, только что опустевшее сознание.
Он ощущал его, это другое – заполнявшее образовавшийся вакуум… новое, другое, непривычное.
Пугающее.
Живущее отдельно, вне его… холодно и властно отбросившее страх и сомнения, заставившее губы разомкнуться, наконец… заговорить.
Оно действовало помимо его, это вторгшееся, уверенно расположившееся там, на пепелище сожженного им сознания… какой-то крохотный уцелевший кусочек его, этого его собственного сознания, загнанный в темноту подсознания, смятенно и испуганно замерев, оцепенев, наблюдал оттуда за происходящим.
Губы разомкнулись…

И вот, женщина того города,
которая была грешница,
узнавши, что Он лежит в доме фарисея,
принесла алавастровый сосуд с миром;
И, ставши позади у ног Его и плача,
начала обливать ноги Его слезами
и отирать волосами головы своей,
и целовала ноги Его,
и мазала миром.
Видя это,
фарисей, пригласивший Его,
сказал сам в себе:
если бы Он был пророк, то знал бы, 
кто и какая женщина прикасается к Нему,
ибо она грешница.
Обратившись к нему, Иисус сказал:
Симон! Я имею нечто сказать тебе.
Он говорит: скажи, Учитель.
И, обратившись к женщине, сказал Симону:
видишь ли ты эту женщину?
Я пришел в дом твой, а ты воды
Мне на ноги не дал;
а она слезами облила Мне ноги
и волосами головы своей отерла.
Ты целования мне не дал;
а она, с тех пор, как Я пришел,
не перестает целовать у Меня ноги.
Ты головы Мне маслом не помазал;
а она миром помазала Мне ноги.
А потому сказываю тебе:
прощаются грехи ее многие
за то, что она возлюбила много;
а кому мало прощается, тот мало любит.
Ей же сказал: прощаются тебе грехи.
Он же сказал женщине:
вера твоя
спасла тебя; иди с миром…

Он сам не узнал свой собственный голос… новые, чуждые, не принадлежащие ему модуляции сотрясали мембраны микрофона… динамиков – чужого, иного, внешнего… он звучал спокойно и знающе, этот голос – то усиливаясь, вздымаясь порой до гневного крика, то обессиленно понижаясь, падая – до вкрадчивого шепота – там где нужно…

… И когда Иисус возлежал в доме,
многие мытари и грешники пришли
и возлегли с Ним
и учениками Его.
Увидевши то, фарисеи сказали
ученикам Его:
для чего Учитель ваш ест и пьет
с мытарями и грешниками?
Иисус же,
услышав это, сказал им:
не здоровые имеют нужду во враче,
но больные;
Пойдите, научитесь, что значит:
«милости хочу, а не жертвы»?
ибо Я пришел призвать не праведников, 
но грешников
к покаянию…

Проповедь плавно и мощно перерастала в исповедь… проповедь-исповедь. Вся прошлая жизнь его, беспощадно обнажаемая, вновь медленно проходила перед его взором… до мельчайших деталей, до капли – подобно предсмертной ленте-воспоминанию, стремительно несущейся перед стекленеющими глазами.
Он видел замерший, затаивший дыхание зал… глаза.
Влажные, замершие глаза затаившей дыхание Кати…

… Ибо я пришел призвать не праведников,
но  г р е ш н и к о в – 
к покаянию…

… Нарастающее, трагическое, почти реквиемное звучание… восхождение – медленное и мучительное – из смрада, грязи и ужаса вверх, вверх – к чистоте, зовущей, манящей и притягивающей призывно чистоте – бездонной и бесконечной чистоте неба.
И кровь – сочащаяся из изодранных о камни ладоней – этого подъема…
И слезы – сочащиеся из изодранных этими воспоминаниями глаз…
И страстное, глубокое, непреклонное убеждение: нельзя жить так, как он до этого жил. Надо жить по-иному – вот так…

… ибо Я пришел
призвать не праведников, но грешников –
к  п о к а я н и ю…

Это было словно некое очищение, катарсис, освобождение… вымываемая слезами, его собственными слезами, грязь… 
… зал, оцепеневший зал.
Расширенные, влажные глаза затаившей дыхание Кати – он видел сейчас перед собой их, только их…

… не праведников, но грешников – 
к  п о к а я н и ю…

… Он сходил со сцены – закончив уже проповедь – изнеможенно, пошатываясь – как во сне… словно в тумане, он видел изумленные глаза Алекса, потрясенные, даже какие-то испуганные глаза брата Павла… огромные, бездонные, счастливые глаза Кати – совсем близко… она обняла его, прижалась к нему – впервые – плача… словно прощание, – пронеслось вдруг у него. – Прощание с мертвецом…

* Вторая проповедь Вольдемара – еще более пронзительная и ошеломляющая.
Начало стремительного его возвышения в Церкви…

… В последний же великий день праздника
стоял Иисус
и возгласил, говоря:
кто жаждет, иди ко Мне и пей;
всякий, пьющий  в о д у  сию,
возжаждает опять;
А кто будет пить воду,
которую Я дам ему,
тот не будет жаждать вовек;
но вода, которую Я дам ему,
сделается в нем источником воды,
текущей в жизнь  в е ч н у ю…

И вновь он видел перед собой только глаза Кати… Катю – внимающую ему, затаив дыхание и замерев… Катю – вновь обволакиваемую этим создаваемым им мощным энергетическим потоком, растворяемую в нем…
Но теперь это был совсем иной поток – в нем уже не было отчаяния, боли и муки самобичевания, он не заставлял сердце мучительно сжаться, сопереживая и сострадая, нет – это уже был иной поток – теплый, умиротворяющий, вносящий благодатное и желанное успокоение в мятущуюся, истерзанную душу…
Он говорил об Иисусе – приходящем к каждому, кто позовет его – добром и милосердном Боге, дающем покой и надежду.
Дающем любовь – светом своей любви…
Он был переполнен этой любовью – этот поток, окутывающий, обволакивающий, как защитной оболочкой, оцепеневшую, замершую в нем Катю.
Поток любви – созданный образом Иисуса – но лишь начатый им.
Ибо образ Иисуса стремительно и неизбежно растворялся в нем, этом возникающем, нарастающем неудержимо потоке.
Потоке Любви… образом, очищенным в своей первоначальной, изначальной сущности, растворившим в себе этот исходный образ, превращая его лишь в оболочку.
Оболочку – внутри которой пульсировало, сверкало, переливалось предвечное, изначальное – подобно очищенному пылающим жаром от чужеродных примесей и вкраплений сияющему серебру…

Заповедь новую даю вам,
да любите друг друга;
как Я возлюбил вас,
так и вы да любите друг друга;
По тому узнают все,
что вы Мои ученики,
если будете иметь любовь между собою.
Кто не любит, тот не познал Бога,
ибо Бог есть любовь…

Любовь.
Это Она вошла сейчас в этот полутемный зал – обнаженная, прекрасная – вызванная Своим божественным Именем, словно магнетической искрой – едва прозвучавшим в нем, этом зале… это Она, властно войдя в уверовавшего в Нее, стоящего сейчас на сцене, вложила в него слова. Это она хлынула сейчас вперед, в распахнутые готовно ей навстречу глаза.
Это Любовь говорила сейчас устами Вольдемара, Любовь – лишь прикрытая оболочкой Иисуса – словно излишней, ненужной драпировкой – столь же неуместной и нелепой, как нижнее белье на обнаженном мраморном теле Венеры Милосской или рождающейся из морской пены Афродиты.
Любовь.
Это Она стояла сейчас на сцене – открытая, чистая и доступная.
Недосягаемо небесная и пронзительно земная.
И ослепительно, оглушительно реальная…

Приидите ко Мне,
все труждающиеся и обремененные
и Я успокою вас.
Возьмите иго Мое на себя
и научитесь от Меня,
ибо иго Мое благо,
и бремя Мое легко.

Приидите ко Мне – и окунитесь очищающим крещением в Мои воды… ибо Я, Любовь, и есть та вода, животворящая вода, вода-кровь – пульсирующая в артериях великой Реки жизни.
Приидите… приидите ко Мне – вы, труждающиеся и обремененные, озлобленные и изверившиеся – и Я успокою вас.

Приидите ко Мне…
			    ко  М н е!..

Хор девушек на сцене мощно и ликующе вплетался в страстный, гремящий голос Вольдемара…
Иисус… Любовь.
И два понятия эти, внезапно соединившиеся, соединенные, вырвались в оцепеневший, затаивший дыхание зал – извечным, всепобеждающим гимном Любви…

… всякий,
пьющий воду  с и ю,
возжаждает опять;
А кто будет пить воду,
которую Я дам ему,
тот не будет жаждать вовек;
но в о д а, которую Я дам ему,
сделается в нем источником воды,
текущей в жизнь в е ч н у ю…

Ибо Иисус из Назарета, однажды воскреснув, стал лишь богом, всего лишь богом – бесплотным и неосязаемым – умерев и воскреснув лишь однажды.
Лишь жалким подобием великого Бога – умирающего и вновь воскресающего тысячекратно, возрождающегося вновь и вновь – как птица Феникс.
Ибо Иисус сам был лишь убогим, бледным отголоском этого единственного и истинного Бога – превосходящего даже таких, противостоящих некогда Иисусу богов, как Ненависть и Смерть.
Ибо даже Иисуса они превозмогли когда-то… Любовь же смеется над Ненавистью и презирает Смерть.
Любовь – вселенская божественная Искра, пронизавшая все сущее, все поколения человечества, единый Бог – на все эти поколения, бессмертный, щедрый и неувядающий.
Любовь – Бог плоть от плоти сущего, дух от духа его, Бог, который умрет только тогда, когда Смерть сомкнет глаза последнего земного существа, способного ответить на ее извечный призывный зов…
… И вновь, сходя со сцены, он видел замершие, потрясенные глаза затаившего дыхание зала, прищуренные глаза пастора, ошеломленные, даже какие-то испуганные глаза брата Павла…
И огромные, светящиеся глаза Кати – спокойные, умиротворенные, мерцающие неземным тихим счастьем.
Счастьем Любви – призывно коснувшейся ее, наконец, Своей божественной дланью…

… – Когда ты успел подготовить эту проповедь? – изумленно спросила она его… полуобняв, он вел ее – пошатывающуюся, еще не пришедшую в себя от испытанного потрясения…
– А я ее вообще не готовил, – засмеялся Вольдемар.
– Неправда…
– Правда, Котенок, правда. Помнишь: «слова сами войдут – и выйдут»?.. – напомнил он ей ее же собственные слова.
Катя кивнула.
– Главное – верить, – убежденно сказала она.
– Нет, – усмехнулся Вольдемар.– Нет, Катя… Главное – смотреть.
– Смотреть?..
– Да. Смотреть. На тебя, Катя…

* Структура церкви «Река жизни».
* Духовная и материальная стороны ее существования…

… – Это правда, что сеть магазинов «Вторая жизнь» принадлежит нашей Церкви? – вдруг спросил как-то девушку Вольдемар… во время одной из их совместных прогулок.
Катя повернула к Вольдемару лицо… чуть удивленно кивнула.
– Правда. Для тебя это новость?..
– Не то, чтобы новость, – пробормотал Вольдемар. – Просто странно как-то…  вера – и бизнес, торговля. Не сочетается…
Катя вздохнула… вопрос этот ей, очевидно, уже приходилось слышать не раз… так же, как и отвечать на него…
– Нас ведь никто содержать не будет, Володя… мы же не школа, и не больница. Не государственное учреждение, а общественная организация, понимаешь? Со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями. И никто нам не обязан помогать… и мы ничего не просим, наоборот – это мы помогаем, кому только можем.
– Второсортными тряпками и маргарином? – невольно усмехнулся Вольдемар… вспомнив негустую их сумку-посылку в наркодиспансер.
– Не только, – спокойно ответила Катя. – И доходом, который идет Церкви от этой сети, тоже.
– Доходом? – удивился Вольдемар. – Ты хочешь сказать, что деньги тоже расходуются на эти диспансеры и наркоцентры?..
– Конечно, – пожала плечами Катя. – Это же одно из направлений нашей Церкви – ничего не прося, наоборот – помогать. И доход с торговой сети, и пожертвования – все идет на благотворительность… себе же мы оставляем ровно столько, сколько необходимо для нормальной жизнедеятельности Церкви – оплата залов для собраний, помощь нашим братьям и сестрам… вот и все.
– И кто же ведает всей этой бухгалтерией?..
– Совет Церкви – во главе с пастором. Который и ведет всю эту, как ты сказал, бухгалтерию. И которому скрывать, поверь, нечего – ни от Церкви, ни от того же государства. Количество магазинов сети известно, ежемесячный их доход тоже… и любой желающий может взглянуть на эти документы.
– Даже я?..
– Даже ты.
– А ты сама-то – видела эту документацию? – все еще недоверчиво спросил Вольдемар.
– Не только видела, – рассмеялась девушка. – А еще и всякий раз показываю ее очередному Фоме неверующему… наподобие некоторых.
– Да ладно тебе, – буркнул Вольдемар… краснея. – Уж и спросить нельзя…
– Можно, отчего же, – примирительно прижимаясь к Вольдемару и улыбаясь, пожала плечами девушка…
… Собственно, так оно и ведется, конечно – по какому-то непреложному извечному закону Реки жизни – ни одно духовное, увы, не может обойтись без материального.
Впрочем, сущность казначейского сундучка, наверное, вовсе не в существовании самого сундучка, а в сущности того, у кого этот сундучок находится.
Но вот же до любопытства странное совпадение – из всех двенадцати апостолов, избранных Иисусом Христом для ближайшего окружения, сундучок этот оказался именно у Иуды…

* Продолжающееся неуклонное возвышение его в Церкви.
* Принятое крещение.
* Все новые и новые проповеди… стремительно увеличивающееся число приверженцев Церкви.
* Вольдемар – почти постоянно уже пасторствующий на служениях…

За второй проповедью последовала третья… затем четвертая, пятая…
Пастор все чаще и чаще стал поручать ему проповеди… и уже не всегда присутствовал при этом в зале.
Вскоре Вольдемар стал выполнять пасторское служение на сцене и полностью – при этом отодвинув в тень даже брата Павла. Однажды он выразил Павлу свои опасения – не затаил ли тот на него за это обиды – за это его внезапное возвышение…
– Ну, что ты, брат, – рассмеялся Павел. – Это и есть тот самый духовный рост, которого и добиваемся мы с пастором. Я очень рад за тебя, поверь мне. Одного я только не могу понять – как у тебя это получается. У меня так никогда не получалось… хотя Библию я знаю гораздо лучше тебя…
– Ты знаешь Библию, я же знаю Иисуса, – ответил ему Вольдемар…
Он говорил им о Иисусе… Иисусе, добром, сострадательном Боге – который однажды вдруг вошел в его сердце…
Поначалу он делал это, глядя на Катю – только к ней относились его слова – все то, чего он не сумел бы, не решился сказать вне этого зала, вне этой сцены. Неизъяснимую радость ему доставляло видеть, как из глаз девушки уходят тревога и страх, уступая место покою и тихому умиротворению.
Его слова – о том же самом Иисусе, о котором говорил со сцены и Алекс.
Но если проповеди Алекса лишь грозили, осуждали и обличали, проповеди Вольдемара утешали, успокаивали и обнадеживали.
Слово Алекса заставляло сердца в страхе сжиматься и трепетать.
Слово Вольдемара – затрепетать и раскрыться.
Удивительно ли, что люди потянулись именно на слово Вольдемара – как мотыльки на огонь – доброе, ласковое и ободряющее – столь редкое и желанное в любое время, а в это текущее время смут и потрясений в особенности.
Люди шли и шли – за этим словом… к несказанному своему изумлению и замешательству Вольдемар видел все новые и новые незнакомые ему лица.
Он не готовил свои проповеди – зачем? Слова эти находились сами, текли из его раскрывающегося – навстречу раскрывающимся же сердцам – сердца…
Церковь стремительно увеличивалась… вскоре он почти полностью заменил пастора на сцене, за кафедрой…
Ты избран, брат, – сказал ему как-то Павел. – Господь избрал тебя, вложив в тебя откровение Слова.
Но чудеса эти творила, вопреки утверждению брата Павла, не вера.
Это делала любовь.
Любовь – Именем Которой и говорил он, избранный Ею.
Любовь – вступающая отныне с этой верой в смертельную схватку.
Смертельную схватку – на алом пульсирующем пространстве живого, бьющегося человеческого сердца… схватку за это сердце – еще одну крохотную территорию, которую каждый из противников стремился отвоевать и присоединить к своим владениям… и тишина, царившая там, на этом пространстве, доныне, вдруг взорвалась – разорванная сверканием и лязгом клинков.
Пространстве-арене, арене-острове – со стекающей на него кровью – из тел противостоящих один одному в этом поединке… кровью, хлынувшей в омывающие его, этот остров, воды Реки жизни…

* Решение Совета Церкви – о рукоположении Вольдемара замещающим пастором.
Алекс – объявляющий Вольдемару, наедине, об этом решении…

– Я попросил тебя остаться для серьезного разговора, – начал Алекс… прохаживаясь, заложив руки за спину… уже после собрания – когда Катя ушла, сопровождаемая братом Павлом и еще одним братом. – Для серьезного разговора, Вольдемар…
Он замолчал… все так же расхаживая перед сидящим на табурете Вольдемаром – в небольшой комнате за сценой, примыкающей к кинозалу. В этой комнате – Вольдемар знал это – обычно собирался Совет Церкви – как правило, после собрания. Но сейчас тут не было никого – только они с Алексом.
– Совет нашей Церкви решил поставить тебя на полновременное пасторское служение.
– Как это? – не понял Вольдемар.
– Отныне ты будешь выполнять функции пастора полностью… исключая, разумеется, финансовые и организационные вопросы. Этим будет по-прежнему заниматься Совет Церкви.
– Ты хочешь поставить меня пастором?..
– Можно сказать и так.
Вольдемар ошарашенно посмотрел на Алекса… не разыгрывает ли?..
Алекс, однако, был серьезен и невозмутим – как обычно.
– Ты хочешь поставить меня пастором?! – еще не веря… быть может, он все же ослышался?.. переспросил Вольдемар.
– Да, – терпеливо повторил Алекс.
– Одно из двух, Алекс, – Вольдемар уж не знал, что и думать – не рехнулся ли бывший вор в законе, негодяй и убийца в прошлом, окончательно. – Одно из двух, Алекс… или с ума сошел ты… или я. Однако, ты не признаешь себя сумасшедшим. Значит, с ума сошел все-таки я.
– В своем уме мы оба, – все так же спокойно ответил Алекс. – Поэтому прекрати ломать комедию и дай мне договорить. Я известил тебя о решении Совета Церкви «Река жизни» – к которой, я так думаю, принадлежишь и ты – и теперь за тобой право выбора: отказаться от этого предложения или принять его.
– Стать пастором?
– Да.
– А ты куда? – смирившись с неизбежностью продолжать этот разговор, спросил Вольдемар… решив, на всякий случай, не противоречить Алексу… и поглядывая на него с некоторой опаской.
– Никуда, – спокойно ответил Алекс. – Я по-прежнему остаюсь здесь, в Церкви.
– Пастором?
– Пастором.
– Слава Господу, – пробормотал Вольдемар. – А то мне было послышалось…
– Слушай меня внимательно, Вольдемар, – заговорил Алекс… прекращая свое хождение и останавливаясь перед ним. – Слушай внимательно и, по возможности, не перебивай. И ты все поймешь.
Вольдемар кивнул.
– Ты видишь, как стремительно увеличивается в последнее время наша Церковь. Из шестисот нас стало уже около полутора тысяч… более чем вдвое. Около двухсот человек уже приняли крещение – то есть, они уже полноправные наши братья и сестры…
Алекс вновь неторопливо, размеренно заходил перед Вольдемаром, заложив руки за спину.
– Ты видишь, как во время проповедей люди стоят в проходах, у самой сцены… зал уже не может вместить всех приходящих сюда – и Совет Церкви начинает подыскивать более просторное помещение. Все это ты видишь и понимаешь. Так же, как понимаешь, кому Церковь обязана столь стремительным своим возрастанием. Чьи проповеди делают это. Мы взрослые люди, брат Вольдемар, и должны смотреть на вещи реально. Дар, который каким-то образом обнаружился в тебе… я уж не знаю, что и думать – насколько я тебя знаю, ты никогда не отличался особым красноречием… особенно в кабинете начальника исправительного лагеря, – засмеялся Алекс. – И было бы крайне неразумно и даже преступно перед лицом Того, кто вложил в тебя этот твой дар, оставить его сокрытым втуне… вспомни-ка притчу о зарытых талантах… припоминаешь?..
Вольдемар кивнул.
– Церковь растет. А когда увеличивается армия, должно возрастать и число командиров… не так ли? – продолжал далее Алекс. – И командиры эти появляются из среды самой армии – из числа наиболее одаренных и талантливых ее солдат… не со стороны же их приглашать, в самом деле. И любой разумный главнокомандующий будет всемерно способствовать этому продвижению, пополняя армию умелыми и толковыми командирами – лишь в этом случае его армия будет непобедима. Ты и есть один из таких солдат. Который дорос до того, чтобы стать командиром. Тебе вовсе не предлагают раз и навсегда стать пастором, нет. Восприми это свое назначение как некий испытательный момент – сроком, скажем, на месяц. За это время станет ясно, сможешь ли ты выполнять пасторские функции и далее, или же нет… и прежде всего, для тебя самого. Чтобы со смирением воспринять возможную неудачу. Со смирением перед поставившими тебя – я подчеркну это особо… смирением, с которым следует воспринимать как свое возвышение, так и возможное возвращение назад. Потому что все здесь строится не на том, что угодно брату Вольдемару, или даже пастору Алексу, а на том, что угодно Церкви… Церкви в истинном, первоначальном понимании этого слова. Церкви, как сообществу людей, объединенных верой в Господа.
– А что скажут остальные… тот же Павел? – упирался Вольдемар. – Без году неделя, как в Церкви, и на тебе – уже пастор?..
– Ты принял крещение, – возвысил голос Алекс. – Следовательно, ты член нашей Церкви. Которая, повторяю еще раз, живет не по законам брата Павла или пастора Алекса, а по законам Библии… единственного и твоего отныне закона. Библии – в которой сказано… открой-ка Первое послание к коринфянам апостола Павла, глава 12 – со стиха 1. Читай… читай вслух.

Не хочу оставить вас, братия,
в неведении
и о дарах духовных… 

– Продолжи со стиха 4…

Дары различны,
но Дух один и тот же;
И служения различны,
а Господь один и тот же.
И действия различны,
а Бог один и тот же,
производящий все во всех.
Но каждому дается проявление Духа на пользу:
Одному дается Духом слово мудрости,
другому слово знания, тем же Духом;
иному вера, тем же Духом;
иному дары исцелений, тем же Духом;
Иному чудотворения, иному пророчество,
иному различение духов,
иному разные языки,
иному истолкование языков.
Все же сие производит один и тот же Дух,
разделяя каждому особо,
как Ему угодно…

– Именно, – остановил его Алекс. – И далее…

И иных Бог поставил в Церкви
во-первых, Апостолами,
во-вторых, пророками,
в-третьих, учителями…

Тебе дан дар учительствования… и мой долг, как пастора, помочь этому дару проявить себя.
– Ну, хорошо. Но ведь мне тогда придется оставить свою работу, – вздохнул Вольдемар. – У меня просто не останется времени еще и таскать тюки.
– Разумеется. Работу придется оставить.
– А на что же я буду жить?
– На пожертвования.
– Милостыню просить, что ли? – изумился Вольдемар.
– Нет. На пожертвования Церкви. Вспомни-ка копилки, которые проносят по рядам после каждого собрания. На такие же пожертвования живу и я, и брат Павел, и еще некоторые члены руководства Церкви. Если ты испытываешь от этого какие-то неудобства или ложный стыд, обратимся опять же к нашему основному и единственному авторитету – Библии. Открой-ка все то же Послание к коринфянам… глава 9, со стиха 4…

Или мы не имеем
власти есть и пить?..
Какой воин служит когда-либо
на своем содержании?
Кто, насадив виноград, не ест плодов его?
Кто, пася стадо, не ест молока от стада?..
Если мы посеяли в вас духовное,
велико ли то,
если пожнем у вас телесное?..
Разве не знаете, что священнодействующие
питаются от святилища?
что служащие жертвеннику берут долю
от жертвенника?
Так и Господь повелел проповедующим
Евангелие
жить от благовествования…

– И если для тебя и апостол Павел не авторитет, тогда я уж и не знаю…
– На пожертвования не разживешься, – пробормотал Вольдемар. – Дело неопределенное, Алекс. Сегодня подают, завтра у людей денег нет… и что тогда? А работа – это все-таки определенное, устойчивое. Да и привык я уже там, втянулся… Пойми меня правильно, пастор.
– Безусловно, – согласился Алекс. – Но о пожертвованиях это я так, образно. У Церкви ведь есть и иные источники доходов… в частности, доля в тех же магазинах сети «Вторая жизнь». Ты неглупый человек, Вольдемар, и я надеюсь, ты все же успел понять это.
– Конечно, – согласился Вольдемар.
– Так же, как и согласен с тем, что «Second Live» – это дело определенное. И устойчивое…
– Это да, – вновь вынужден был согласиться Вольдемар.
– Тогда считай, что твоя оплата будет с этой определенной части доходов Церкви… если тебе так спокойнее.
– Если так, тогда бы еще и можно, – вновь заколебался Вольдемар… беспомощно посмотрел на пастора. – А как думаешь ты, Алекс? Я даже и не знаю…
– Думать тебе, – холодно сказал Алекс. – Я предоставил тебе решение Совета Церкви… и все. И жду от тебя твоего решения.
– А если я откажусь?..
– Ты странный человек, Вольдемар, – усмехнулся Алекс. – Ты же не перед запретной зоной… полосой. Побежишь – застрелят, нет – останешься жив. Никто тебя не застрелит – за твой отказ. Отказ бежать или остаться… На все – лишь добрая воля. Не добровольно ли ты пришел сюда – первый раз на собрание?.. Не добровольно ли отправился в наркодиспансеры и тюрьмы – нести слово Света и Истины… помочь и утешить?.. Не добровольно ли принял крещение? Не добровольно ли читаешь свои проповеди со сцены – утешая и ободряя приходящих к тебе?.. Конечно… ты можешь отказаться – оставайся у своих тюков, никто тебе и слова не скажет. Просто подумай о тех приходящих в Церковь – за утешением и надеждой – которых ты оттолкнешь – своим отказом… лишишь их всего этого. Оттолкнешь обратно в грязь – откуда они появились здесь, стремясь, быть может, выйти из нее… Оттолкнешь обратно в отчаяние и безысходность – в том числе и Катю… подумай и о ней…
За все нужно отвечать, Вольдемар – как и на той же зоне… за все нужно платить – и это есть извечный и непреходящий закон жизни… Реки жизни – по которой сейчас ты плывешь – к финалу ее. К которому плывет каждый из нас. Каждый – которому когда-нибудь придется держать ответ – у этого финала. И, как знать – быть может, когда-нибудь придется ответить и за это. Тому, кто потребует от тебя этот ответ…
Конечно, какая-то часть вины ляжет и на меня, как на твоего духовного руководителя, пастора – за то, что не сумел, не смог убедить тебя… но ответ придется держать все же тебе.
Вольдемар опустил голову… задумался.
Он понимал пастора… вполне понимал – и на его месте поступил бы, наверное, точно так же – с этим его предложением…
Потому что Церковь действительно увеличивалась – стремительно. И основная заслуга в этом была его, Вольдемара… он это тоже прекрасно понимал. Заслуга его дара – как назвал Алекс это, неведомо как открывшееся в нем – неожиданно для пастора и даже для него самого, Вольдемара…
Алекс, как пастор, заинтересован в разрастании своей Церкви… но ведь нельзя сказать, что и он, Вольдемар, оставался к этому равнодушен, нет.
Потому что он тоже видел происходящее вокруг него. Он видел поток чужих, сомнительных нравственных ценностей, беспрепятственно хлынувший сюда после распада великой страны – на ее просторы, лишенные иммунитета против всего этого. Он видел малолетних проституток и наркоманов… и их становилось все больше и больше. Поднималось целое поколение, воспитываемое уже  не на Мальчишах-Кибальчишах, а на фантомах чужого, чуждого здесь мышления. Нравственные устои пали – вместе с железным занавесом, ограждавшим и их. Открывая путь Потоку.
Потоку – которому надо было что-то противопоставить – уже прямо теперь, сейчас – иначе будет слишком поздно.
Будет слишком поздно – когда вернувшаяся Страна взглянет в глаза поросли своей нации. И увидит в них лишь пустоту и холод…
Он видел – приходящих на его проповеди молоденьких девчонок и столь же юных парней… и многие действительно оставались, вливаясь в Церковь – и каждая остающаяся здесь травинка этой молодой поросли была, быть может, той очередной душой, вырываемой из цепких лап проституции, наркомании и безумия. Вырываемой им, Вольдемаром… Алекс был прав и тут.
Потому что потоку мерзости и грязи уже нечего было противопоставить – кроме вот таких вот Церквей-бастионов… не оттого ли их становилось все больше и больше? И если с утверждением, что это, быть может, и не лучший способ остановить поток, еще можно было поспорить, то с утверждением, что это способ единственный, спорить не приходилось. Потому что это действительно был пока единственный способ – противостоять Потоку. И он, Вольдемар, нежданно-негаданно очутился в армии, противостоящей Потоку… он вдруг вспомнил это сравнение Алекса… армии, частицей которой была и церковь «Река жизни».
И если великое противостояние этому Потоку начали даже такие, как Алекс – неужели он останется в стороне?..
Неужели он безразличнее, подлее и хуже даже Алекса – бывшего бандита и убийцы, противостоящего теперь Потоку?..
Потоку грязи… потоку мерзости, безумия и скверов.
И скверов… в одном из которых умертвили Катю, его Катю – загнав в потусторонний, обратный мир.
И вдруг Алекс и тут прав – вдруг и впрямь когда-нибудь придется держать ответ: почему он пренебрег этим даром – который был зачем-то ниспослан ему?..
Талантом – который он так и зарыл в землю…
Почему – если в его власти было сделать так, чтобы хотя бы на один этот сквер было меньше?..
Сквер… скверов – с распинаемыми в них Танями, Наташами, Олями… Катями…
И даже если не получится… если даже он и не состоится как пастор… что ж, у него появится хотя бы оправдание – перед Тем, кто спросит его – в конце его реки, текущей ручейком в потоке великой Реки жизни…
Он просто вернется – к своим тюкам, назад – только-то и всего… приняв неудачу со смирением – как и советовал Алекс… только-то и всего.
Алекс – который и впрямь не расстреляет же его за это.
На полосе – к которой он его сейчас подталкивает…
– Ладно, – решился Вольдемар. – Ладно, Алекс… я попробую. Только вы уж помогайте мне.
– Об этом не беспокойся.
– А сколько мне будут платить? – помявшись, все же решился спросить Вольдемар… только сейчас ему пришло в голову, что его устоявшийся бюджет рассыпался и рухнул – только что, с его согласием на предложение Алекса. Бюджет, и так сведенный до предельного минимума – с отчисляемыми из него суммами на первый взнос – покупаемой им в рассрочку квартиры… их будущей с Катей квартиры… – Будет хоть половина того, что я зарабатывал на тюках? – уныло поинтересовался он.
– Будет три того, что ты зарабатывал на тюках.
– Втрое?! – Вольдемару показалось, что он ослышался. – Три моих зарплаты на тюках?!.
– Да. Даже немного больше, – Алекс назвал сумму… у Вольдемара глаза на лоб полезли.
– Почти три с половиной зарплаты…
– Твоя оплата соизмеряется с пользой, которую ты приносишь Церкви. А размеры ее определяет опять же Совет Церкви, – невозмутимо пояснил Алекс. – Рад, что ты задал этот вопрос не первым, Вольдемар, – добавил он, поднимаясь…

* Вольдемар – становящийся, фактически, духовным лидером церкви «Река жизни».
За действиями его, тем не менее, неослабно наблюдают – как Совет Церкви, так и сам пастор Алекс – временно отходящий в тень, высвобождая время для курирования им иных направлений во благо Церкви…

О решении пасторского Совета Алекс во всеуслышанье объявил Церкви на следующем же общем собрании…
Вольдемар стоял на сцене рядом с пастором – смущенный и растерянный… старательно избегая изумленного и восторженного взгляда Кати…
– Итак, помолимся, Церковь! – поднял Алекс руки. – Помолимся, чтобы Господь благословил и вразумил нашего брата на пути пасторствующего…

… – Нет, финансовых вопросов ты не касаешься, – сразу же успокоил его, засмеявшись, брат Павел – на первой же обстоятельной беседе-инструктаже. – Этим занимаются другие братья. Твой путь иной – путь пастора. Путь учительствующего. Вспомни-ка:

Дары различны,
но Дух один и тот же;
И служения различны,
а Бог один и тот же;
И действия различны,
а Господь один и тот же,
производящий все во всех.

Твое служение – служение назидания, увещевания, утешения… ободрение, укрепление в вере. Каждый занимается тем, что ему дано – на общее благо Церкви.

Ибо, как тело одно,
но имеет многие члены,
и все члены одного тела, хотя их и много,
составляют  о д н о  тело, – так и Христос.
И:
Бог расположил члены,
каждый в составе тела,
как Ему было угодно.
А если бы все были один член,
то где было бы тело?..
И:
Бог соразмерил тело,
внушив о менее совершенном 
большее попечение,
Дабы не было разделения в теле,
а  в с е  члены одинаково заботились друг о друге…

Ты пока «менее совершенный член», Вольдемар… и остальные «члены» единого тела Церкви будут, безусловно, заботиться о тебе, – заключил Павел. – Поэтому с любым затруднением и в любое время обращайся к пастору, а если пастора не будет – то ко мне. И – благослови тебя Господь в твоем начинании, – искренне, крепко обнял его Павел…

Вольдемару в его новом положении сразу же пришлось столкнуться со множеством проблем – дотоле совершенно ему незнакомых. И он то и дело обращался в затруднительных положениях то к Алексу, то к Павлу – присматриваясь, как решают возникающие затруднения они…
С Алексом, правда, он виделся уже не так часто – пастор постоянно находился в достаточно длительных отлучках – нередко не появляясь даже на собраниях. На заседаниях Совета, однако, Алекс присутствовал неизменно – находясь в курсе всех событий своей Церкви…
Поначалу Вольдемар механически придерживался мнений Павла и пастора – разрешая проблемы членов его Церкви. Но по мере освоения искусства выпаса овечек Христовых он все чаще и чаще руководствовался уже и собственным мнением – начиная свои первые, еще робкие нововведения. В первую очередь это коснулось мистерий жертвования и покаяния – двух основополагающих столпов как любой религии вообще, так и любого из ответвлений христианства в частности. 
И, прежде чем посягнуть на эти столпы, Вольдемар основательно просмотрел мнения на этот счет Библии… и прежде всего той ее части, которая зовется Новым заветом. Ответ нашелся… не мог не найтись – универсальность Книги книг в том и заключается, что она позволяет себя толковать на любой лад, и на любой вопрос дает лишь желаемый ответ. Нашел свой ответ и Вольдемар. И понемногу начал свои нововведения…
Он отменил обязательные публичные покаяния, напрягавшие в его Церкви столь многих… введя вместо них «исповедь молчания» – мысленное нравственное очищение перед Господом… и теперь во время покаяний в зале царила тишина – не нарушаемая даже пением девушек со сцены – каждый член Церкви отныне облегчался в грехах, пребывая с Господом один на один… с Господом – который слышит всех вместе и каждого в отдельности.
Индивидуальные покаяния он, поразмыслив, оставил – молчать Вольдемар умел не хуже Господа – что мог подтвердить тот самый приснопамятный майор из госбезопасности или, на худой конец, Алекс…
Подаяния Вольдемар все же не решился отменить… и копилки по-прежнему носили по рядам – но перед каждым появлением их новый пастор настоятельно призывал жертвовать лишь «по возможности».
Господь смотрит не на сумму, а в сердце дающего, – предупреждал он паству… но суммы эти, хоть и ограничиваемые Вольдемаром изо всех сил, все равно все возрастали и возрастали – из-за все более и более увеличивающегося числа приходящих в Церковь. И если раньше в копилки ложились рубли от сотен, то теперь полтинники от тысяч… математика нехитрая.
Брат Павел решительно воспротивился было этим нововведениям… но тут же смирился – остановленный властной рукой Алекса, благосклонно кивнувшего Вольдемару. И эта неожиданная поддержка ободрила и окрылила Вольдемара…

* Внезапно и страшно обрушивающаяся на них, возвращаясь, та давняя трагедия Кати…

… – Смотри, смотри – белка!..
Катя запрокинула голову.
На ветке сидела белка… что-то быстро-быстро стрекоча и глядя на Катю.
В лапках белка держала орех… интересно, где она его только взяла – в этой сплошь кленовой аллее?.. Наверное, оставил для нее кто-то из здешних завсегдатаев – не одни же подонки и насильники появляются в этом сквере.
Сквере…
Скорлупа упала на мощеную плиткой дорожку – едва не попав по зазевавшемуся Вольдемару… разлетелась далеко в стороны.
– Вот я тебя, холеру! – задрав голову, погрозил он белке пальцем… опустил лицо.
Катя изнемогала от беззвучного смеха.
Вольдемар смущенно усмехнулся.
… запах сирени.
Он вдруг оглушительно ударил ему в ноздри – этот давний, полузабытый уже запах.
Словно наяву, он снова увидел облупившуюся зеленую калитку… старый домик… белое живое кипение над забором у водостока стены.
И вновь – робко проглянув, стремительно появляющийся перед ним прежний мир девушки.
Улыбаясь, он молча глядел на нее… не отрывая глаз.
– Что ты так смотришь? – она вдруг оборвала смех… пристально посмотрела на него.
– Любуюсь, – негромко пояснил он. – А что… нельзя?..
Катя все так же смотрела на него – пристально, пытливо… вопрошающе.
– Хочешь, я тебе что-то скажу? – вдруг спросила она.
– Скажи.
– Но это секрет.
– Секрет?..
– Да, секрет. Большой… большой-большой. Хочешь, я открою тебе его?..
– Если такой большой, то, может, и не надо? – заколебался Вольдемар.
– Надо. Тебе – надо. Ты ведь никому не проболтаешься?..
– Нет, конечно. Ты же знаешь…
– Никому-никому? – все допытывалась она… настойчиво.
– Никому-никому, – он улыбнулся.
– Даже брату Павлу?
– Даже брату Павлу.
– Даже пастору?
– Надо – так и пастору, – Вольдемара начало разбирать любопытство… что же это за секрет такой?..
– Тогда наклонись…
Таинственно оглядевшись по сторонам, она приблизила лицо, охватила его шею руками.
– Я люблю тебя, – горячо, сбивчиво, прерывисто прошептала она ему в самое ухо.
– Любишь… меня? – машинально переспросил он… до него не сразу дошел смысл сказанного.
– Да, – она часто-часто закивала – спрятав лицо у него на груди. – Очень. Очень-очень, – сдавленно, едва слышно повторила она.
Первые слова… первое ее робкое признание… его словно окатило огненной волной, тотчас же бросив в озноб.
– Катя…
– Догоняй! – отняв руки, она со смехом бросилась бежать по почти безлюдной аллее…
Вольдемар бросился вслед.
Редкие посетители, сидящие на уходящих по сторонам аллеи лавочках, провожали их отрешенными взглядами, погруженные каждый в свои мысли и заботы.
Бабушки задумчиво глядели на внуков, ползающих, лепеча и попискивая, в траве у их ног – что-то самозабвенно и старательно воздвигая из щепочек и камешков… пара влюбленных, позабыв обо всем, монотонно и увлеченно ворковала о счастье… одинокий пьянчужка-старик на дальней лавочке, поставив между ступней пустую бутылку, благодушно и удовлетворенно взирал на мир – верно, так он казался ему немного привлекательнее, окрашенный розовой дымкой портвейна…
– Тетя… тетя! – внезапно донесся до них звонкий детский голосок.
Они обернулись.
На Катю смотрела девочка… лет восьми-девяти – с печальными темными глазами. Девочка полулежала на небольшом раскладном стульчике – у колен сидящей сзади на лавочке ее матери. Вольдемар уже знал их немного – они часто приходили сюда, в парк.
Девочка была парализована – жуткое, вызывающее невольный протест и негодование несоответствие – между юным, жаждущим огня и движения телом и ледяной неподвижностью мраморной статуи. И его всегда поражало сходство их глаз – молодой матери и ее ребенка – соединяющим их выражением недоумения, боли и тихой печали.
– Ты меня, дитя?..
Девочка кивнула.
Катя подошла к ней… жестом остановив Вольдемара чуть поодаль.
– Вы всем рассказываете о Боге, – сказала девочка… полувопросительно-полуутвердительно.
– Да… это так, – Катя кивнула.
– Многие говорят, что Бога нет…
– Это неправда, – мягко возразила Катя.
Мать девочки невольно прислушивалась к их разговору… не вмешиваясь, но и не прерывая.
– Это не так, нет, – убежденно повторила она.
– Значит, Бог есть?
– Да, есть.
– А он добрый?..
– Да, добрый, – Катя присела перед ней на корточки, ласково улыбнулась. – Он добрый… очень добрый.
– Тогда почему я… такая?
Катя отпрянула – как от удара… поднялась, попятилась… повернулась – медленно, словно во сне – закрывая лицо руками… Пошла – все ускоряя и ускоряя шаг, почти переходя на бег.
Вольдемар бросился за ней.
Вслед им несся горький, презрительный, неудержимый хохот молодой женщины…
– Катя! Катя, подожди!..
Он, наконец, догнал ее… схватил сзади за плечи, останавливая… повернул к себе, отнимая от лица ладони.
И в ужасе отшатнулся.
Она  с м е я л а с ь…

* Исступленный путь на угнанной машине в больницу.
* Погоня…

… Он сразу понял, что происходит что–то неладное, страшное, непоправимо разрастающееся – впиваясь потрясенным взглядом в неестественно расширяющиеся стремительно зрачки Кати… кривящиеся в жуткой усмешке-гримасе прокушенные губы – с которых уже начинали стекать по подбородку капельки крови. И так же сразу сообразил, куда нужно везти ее – уже побывавшую там после подобного…
Он схватил ее на руки, крепко прижимая к груди – как поранившегося ребенка… огляделся.
Как назло, нигде не было ничего подходящего – как и обычно в таких случаях – такси, и те словно ветром выдуло, лишь в отдалении, возле элитного «Гастронома», пристроилась, как крыса под головкой сыра, какая-то темно-серая «Ауди». Вольдемар с Катей на руках помчался туда…
Дверца машины была приоткрыта.
За рулем, в ленивом ожидании, сидел какой-то не по годам расплывшийся юнец – смахивающий скорее на раскормленного поросенка… если нацепить на этого поросенка с полкилограмма золота – в виде двух массивных перстней и такой же массивной цепочки – шириной и основательностью своей походящей более на собачий ошейник, нежели на деталь украшения.
– Браток, – тяжело дыша, наклонился к нему Вольдемар. – Браток, в больницу бы нам, а? Девушке плохо… очень плохо, понимаешь? Ты не думай, я не за спасибо, – поспешно, почти заискивающе добавил он. – «Бабки» есть, – все так же прижимая к себе Катю, он поспешно вытащил бумажник, раскрыл. – Вот…
– А сколько заплатишь? – подумав, спросил толстяк.
– Сколько скажешь, столько и заплачу, – все так же торопливо, прерывисто выдохнул Вольдемар… прижимая незаметно коленом дверцу – страшась, что юнец вдруг откажет и уедет. – Хочешь, прямо сейчас и заплачу…
– Баксы есть? – немного оживился толстяк.
– Для тебя найдутся. Только поскорее, пацанчик, а?.. Христом-богом прошу…
– Ладно, – нехотя согласился «поросенок». – А в какую больницу-то? Роддом, реанимация?..
– В психиатрическую, – стиснув зубы, пояснил Вольдемар.
– Да ты что? – юнца словно кипятком ошпарило… он втянул ноги внутрь и отчаянно задергал дверцу, пытаясь высвободить ее из-под колена Вольдемара. – Мне тут только психов еще не хватало… Катись со своей дурой подальше, Вася, мы на такие феньки не ведемся…
– Дурой?.. Ах ты ж, паскуда! – из побелевшего от ярости Вольдемара в момент вылетела вся наука, так долго и старательно впичкиваемая в него Алексом и братом Павлом…
Схватив свободной рукой юнца за воротник, он коротким резким рывком вышвырнул его далеко в сторону и, плюхнувшись с Катей на сиденье, до отказа вдавил педаль газа, выворачивая испуганно и пронзительно завизжавшую на развороте машину в сторону дороги… или же это отчаянно визжал сзади ползающий по асфальту на четвереньках «поросенок»?..
… Вольдемар гнал и гнал машину – удерживая руль одной рукой и крепко прижимая к себе другой обмякающую вздрагивающую Катю… и уже слыша за собой нарастающий вой милицейских сирен.
– Где не надо, вы тут как тут, с-суки, – в злобном отчаянии процедил он, резко увеличивая скорость и не отрывая взгляда от пространства впереди себя.
Раза два он едва не врезался в пересекающие ему дорогу машины, один раз едва успел обогнуть какого-то мальчишку, мирно переходящего проезжую часть по пешеходной дорожке…
Он все гнал и гнал машину – спиной, затылком, обострившимися до предела нервами чувствуя, ощущая нарастающую сзади неумолимо погоню… в зеркале перед собой он вдруг увидел свое лицо – рядом с лицом оцепеневшей безучастно Кати – и внезапно поразился сходству между ними, их лицами – те же огромные расширенные зрачки, те же капельки крови – только на катиных губах они уже засыхали, тускнея, а на его только вскипали, пузырясь – выступая из прокушенных в отчаянии и бессилии губ… те же бледные лица, покрывающиеся холодной испариной лбы – на большем из которых уже отчетливо проступала цифирька-пятерка строгого режима… внезапно он только сейчас понял, чем все это закончится…
– Не возьмете… не возьмете, падлы! – яростно, ненавистно выхаркнул он.
Возьмут… возьмут, Скок, – тут же явственно послышалось ему – спокойно-насмешливое. – Возьмут. Обложив, как тот давний генкин парусник. И прочертив вдоль курса две короткие предупредительные очереди – заставляя сбросить паруса и лечь в дрейф… а очередью третьей полоснут уже поперек курса – аккуратным кровавым росчерком – отправляя дальше – по инстанции. Пополнением в генкин экипаж… на его парусник – плывущий где-то уже там, в мерцающей туманной Вечности…
Ужас и тоска захлестнули его… он исступленно завыл, почти теряя над собой контроль.
Бег… бег по полосе… очередной полосе… полосе?
Нет… нет… не будет уже полосы – никакой.
Никакой.
Он не пойдет туда… он уже не сможет… не сможет шагнуть – туда…
Пот заливал ему глаза, зубы стучали… узкие полоски-плечики черной майки-безрукавки сползали на обнаженные вздувшиеся предплечья с татуировками – пиковая дама в полуовале колючей проволоки и черная роза – шедевры все того же молчаливого кольщика, сработавшего когда-то и генкин парусник… сработавшего на века – на Вечность.
В Вечность…
Сквозь Вечность – очередной пиковой дамы-зоны… в полуовале колючей проволоки…
Нет, нет… он не пойдет туда… не пойдет – уже.
А придется…
Так не закончить ли сразу – на полосе этой, сделав ее последней?..
Последней…
Он почти выпустил руль – из бессильно сползающих с него ладоней – он смотрел на стремительно возникающую, вырастающую перед ним огромную бетонную тумбу арки.
Вырастающую перед его парусником.
Его парусником.
Который пылающим огненным факелом взметнется сейчас вверх, вверх…
Он закрыл глаза… приготовился.
Улыбнулся…
… запах сирени.
Он вновь горячо и дурманяще ударил ему в ноздри.
Сирень… и открывающаяся навстречу, поскрипывая, калитка…
В которую он входит, оставаясь там, захлопывая ее за собой – уже навсегда.
В своем старом домике детства – с неспешно плывущими над ним облаками и развешивающей белье мамой.
– Мамка!.. Это я, я, мамка… Я вернулся, мамка… завязал, откинулся и вернулся, мамка – и уже навсегда…
И девушкой – стоящей возле сирени…
Девушкой… Катей.
… Катей.
Внезапно он опомнился… Катя…  К а т я.
Он увидел ее лицо – рядом со своим – вновь широко раскрывая глаза… рядом со своим, в зеркале – и глаза ее – оцепеневшие, остекленевшие, глядящие неподвижно и безучастно вперед, вперед – в какую-то видимую одной ей точку…
К а т я…
Он до хруста сцепил зубы.
Не получится ее, последней полосы…
Вильнув, машина скользнула в сторону – огибая тумбу… едва успев, в последний момент – лишь продрав, со скрежетом, по шероховатой бетонной поверхности дверцей – невредимая… дальше, дальше – все набирая и набирая скорость – пока еще невредимая…
… Он все же домчал Катю к клинике – из окон которой, привлеченные необычным шумом, уже выглядывали первые любопытные медсестры… что-то заорал, вываливаясь – все так же с Катей на руках – из машины…
К машине уже спешили – и сразу с двух сторон – от больничного входа и от милицейского «москвича» – завизжавшего тормозами в нескольких метрах от угнанной им машины…
Но от больницы подоспели все же раньше… на какой-то миг – бережно подхватывая обмякающее тельце девушки с его вытянутых вперед рук… руки, освобождаемые от тяжести, по инерции подпрыгнули вверх – словно защищаясь, заслоняясь от накатывающейся уже неотвратимо на него волны… все же он успел, успел, – где-то мелькнуло в нем… мелькнуло и погасло, – он успел – выбросить в последний момент ее со своего обреченного, разламывающегося уже парусника – туда, на спасительный берег… ее, Катю… он все же успел, – злорадно ощерясь, еще смог подумать он – удовлетворенно – прежде чем услышать через этот спасительный миг отсрочки сухой короткий спаренный щелчок наручников, смыкающихся на запястьях вытянутых вперед рук с растопыренными судорожно пальцами, и ощутить свое тело – разворачиваемое и властно швыряемое лицом вниз, на машину – бессильно замершую посреди полосы…
Менты, однако, медлили – нерешительно поглядывая то на распластанного неподвижно на капоте Вольдемара, то на укладываемую на носилки Катю. Носилки подхватила пара дюжих медбратьев и кинулась к корпусу больницы.
– Это он… он! – внезапно полоснул его слух знакомый отчаянный визг.
Вольдемар нехотя скосил глаза.
Из ментовской машины выбирался трясущийся то ли от злости, то ли от пережитого «поросенок».
– Сволочь… сволота! – истошно завопил он, подбегая и хватая сзади Вольдемара за вырез майки.
Коротким ударом локтя Вольдемар вновь откинул его – но уже не на асфальт, а в готовно подхватившие его там, сзади руки – капитана средних лет и двух молоденьких сержантов-ментов, еще не остывших после сумасшедшей погони.
– Убери лапы, сука, – глухо бросил он через плечо.
– Давайте пока без мордобоя, – приказал капитан… Вольдемар так и не понял, к кому это относилось – к разъяренному «поросенку», бесстрашно бросившемуся молотить беззащитное, скованное наручниками тело, или к нему самому – отшвырнувшему героя подальше…
– Давайте без мордобоя, – повторил капитан. – Это ваша машина? – обратился он к «поросенку».
– Моя, – всхлипнул тот. – Весь бок ободрал, гадина, – с ненавистью посмотрел он на Вольдемара. – Ничего… за все заплатишь…
– При каких обстоятельствах произошел угон? – прервал его капитан.
– Я сидел в машине… ожидал одного человека, – торопливо заговорил «поросенок», размазывая пухлыми кулачками по жирным трясущимся щекам слезы. – Сидел в машине… а тут подбегает этот, и давай бить…
– Не ври, – угрюмо откликнулся со своего капота Вольдемар. – Не ври, сука, не бил я тебя… просто выкинул из машины, и все. Я тебя как человека просил – отвези девушку в больницу. Деньги же предлагал…
– Ищи лопухов возить своих дурочек в другом месте, – злобно взвизгнул «поросенок».
Один из сержантов, навалившись, все же успел удержать, прижав обратно к капоту, вновь пружинисто вскинувшееся тело…
Капитан посмотрел на хрипящего от бессильной ненависти под сержантом Вольдемара… перевел взгляд на отпрянувшего поспешно «поросенка».
– Ваши документы. Водительские права, паспорт, документы на машину и так далее…
– Все там, – плаксиво пояснил тот… кивая на машину.
– Ну, так достаньте их.
«Поросенок» опасливо покосился на Вольдемара… промолчал.
Капитан усмехнулся… кивнул второму сержанту.
Тот приоткрыл дверцу, пошарил на козырьке… подал капитану небольшой пакет. Из пакета выпала крохотная книжечка.
Сержант быстро наклонился, поднял ее, протянул капитану.
– Спасибо, Женя. Кстати, перейдем-ка к нашей машине… от греха подальше. Сергей, переведи задержанного…
Вольдемара, вслед за остальными, переместили к милицейской машине… на капот, однако, укладывать уже не стали…
– Что это, студенческий билет?.. Вы студент? – просматривая поданную сержантом книжечку, обратился капитан к «поросенку».
– Да… мединститута. Четвертый курс.
– Понятно, – кивнул капитан. – А что же вы, медик, не захотели помочь заболевшему человеку?..
– Вы не имеете права! – вновь взвизгнул «поросенок». – Я требую возбуждения уголовного дела – по факту угона. Составляйте протокол!
– Составим, не надрывайся, – хмуро успокоил его капитан. – И в том же протоколе напишем, что ты, медик, отказался предоставить медицинскую помощь остронуждающемуся в ней. Что наказуемо тоже… Уголовный кодекс читаешь?
– Н-нет, – сразу сник «поросенок». – И очень… наказуемо? – растерянно спросил он, помолчав.
– От четырех до восьми… общего режима, – уже охотнее пояснил капитан. – Он, конечно, получит свои два года, но и ты свои четыре с половиной отсидишь, как миленький.
Какие четыре с половиной… что он плетет? – с недоумением подумал Вольдемар.
– Ну так как, пишем протокол? – капитан неторопливо раскрыл планшет, достал оттуда чистый лист, разгладил на планшете.
– Не пишем, – буркнул «поросенок»… злобно зыркнув на Вольдемара, он поковылял к своей «Ауди»…
Менты и Вольдемар проводили удаляющуюся машину долгим взглядом.
– Не пишем, так не пишем, – вздохнув, согласился капитан… пряча лист обратно. – Потерпевший претензий не предъявил… и, стало быть, и ты, гражданин угонщик, и не угонщик вовсе, а так… недоразумение вышло. Все свободны, короче…
– Спасибо, – еще не веря, пробормотал Вольдемар… моргая растерянно глазами. – Спасибо вам…
– Это за что же? – закуривая, поинтересовался капитан.
– За то, что выручили…
– А никто тебя и не выручал. Гражданин сам отказался от возбуждения уголовного дела… это все слышали. Сидеть кому же охота – даже рядом с таким орлом, как ты…
– Ни хрена бы ему не было, – буркнул Вольдемар.
– Тебе-то почем знать? – сощурился капитан. – Или ты все же почитываешь Уголовный кодекс? – окидывая взглядом наколки на предплечьях Вольдемара, понимающе усмехнулся он.
– Почитываю…
– Ясно. И часто почитываешь?..
– Когда как, – буркнул Вольдемар. – На этот раз, как видно, обойдется…
– Раз на раз не приходится, – согласился капитан. – Жена, да? – сочувственно кивнул он в сторону больницы.
– Невеста… Ну ладно, пойду я. Еще раз спасибо…
Пошатываясь, он направился к больничному корпусу.
– Эй! – крикнули ему вдогонку.
Вольдемар оглянулся.
Сержанты беззлобно улыбались.
– Наручники-то верни, – добродушно предложил капитан. – Казенное, как-никак, имущество…

* «Он все же успел».
* Подарок Кате… котенок зоны.
* Он все же  у с п е л…

… Он все же  у с п е л.
Они успели – погасить, сбить разворачивающуюся стремительно губительную реакцию – вновь и вновь отшвыривая разум девушки от роковой черты, отделяющей сознание от безумия, удерживая его в пограничном состоянии и отключая одни за другими рецепторы сигнальных систем, погружая мозг в спасительную темноту.
Это едва удалось – обычные анестетики оказались бессильны, и тогда кубик за кубиком начали вгонять морфин – заставив все же уже теряющий над собой контроль разум, наконец, изнеможенно затихнуть и оцепенеть…
Они все же успели – но лишь предпоследней каплей…

… Открывая дверь, Вольдемар нарочно замешкался – давая Кате время подготовиться к своему появлению.
Мера, однако, была излишней – Катя выскочила тут же, едва он показался в коридоре.
– Привет…
– Привет, – Вольдемар приостановился… залюбовавшись невольно – оживленно завертевшимся носиком девушки, любопытно поблескивающими на улыбающемся лице глазками…
– А где сюрприз?
– Сюрприз? Ах, сюрприз…
– Забыл, да? Эх, ты…
Вольдемар засмеялся – неподдельному искреннему огорчению девушки… вытащил из-за пазухи пригревшегося и, должно, уже задремавшего там котенка… посадил на ладонь.
– Вот он, твой сюрприз.
Катя ахнула.
– Какой хорошенький!..
– Я? – невинно уточнил Вольдемар.
– И ты тоже, – засмеялась Катя. – А как его зовут? – вновь склонилась она над котенком. – Какой же он белый… весь-весь белый, как снежинка. Как его зовут?..
– Ты знаешь, он как-то не представился, – пояснил Вольдемар, опуская только что купленного им для Кати на рынке котенка – «снежинку» без имени и родословной – и проходя в зал… котенок, стряхнув сонную дремоту, потрусил следом.
Замыкала шествие Катя.
Котенок уселся посреди зала… деловито принялся умываться.
– У нас в бараке тоже как-то жил котенок…
Вольдемар усмехнулся… вспомнив смешного зверька, невесть как забревшего однажды в лагерный блок… только тот был не белый, а полосатый – от ушей до кончика хвоста.
Появление котенка было встречено оглушительным хохотом – вызванным его многозначительной раскраской…
– По какой статье, братуха? – обступили его оживленные событием зэки.
Не отвечая, котенок направился прямиком к Копыле, мирно закусывающему блочному пахану, и бесстрашно потянул у того прямо из-под носа кусок колбасы.
– Ишь ты, – беззлобно удивился пахан. – Не иначе, как не ниже «авторитета» к нам занесло, – Копыла пребывал в самом благодушном настроении – через неделю заканчивался его срок – и поэтому поступок новичка так и прошел для него безнаказанно…
Котенок прожил в блоке около полугода – уже превращаясь в возмужавшего на зэковских подачках кота – пока его не обнаружил Ряха – толстомордый дотошный охранник… и не раздробил ему ударом каблука голову – просто так, как лишний повод показать зэкам, кто в доме хозяин. Самодовольно ухмыльнувшись, Ряха носком сапога выбросил мертвого зверька на середину барака и удовлетворенно удалился.
А через месяц пинка дали самому Ряхе – кто-то капнул начальнику лагеря, что тот тайно снабжает желающих наркотическим зельем. Ряху тут же ошмонали и в натуре нашли у него в шкафчике пару крохотных пакетиков с анашой… анашой, впрочем, дрянной – не из индийской конопли-культурки, а из подзаборной дички – некто неведомый, подставивший Ряху, не очень-то и растратился… цели своей, однако, достигнув. Факт оставался фактом. Фактом нарушения основного закона еще одного, на этот раз правоохранительного мира: твори, что хочешь, но не попадайся. А попался – пеняй на себя. И начальнику волей-неволей пришлось дать этому факту неизбежный толчок – потому как и над начальником лагеря есть начальники – которым пришлось бы объяснять, почему он покрывает подчиненного-наркоторговца…
И хотя все прекрасно знали и понимали, что Ряху попросту подставили, и что зелье точно такого же безобидного пошиба колосилось чуть ли не у каждого барака – только и того, что не наструганное и не расфасованное в пакетики, безвинный Ряха, сброшенный этим пинком со своего уютного корабля, исчез в предрассветном тумане да так и пропал, сгинув в каком-то из бездонных омутов – все так же продолжающей размеренно плыть над ним великой Реки жизни…
– А как его звали?..
– Что? – Вольдемар встрепенулся.
– Как его звали – этого вашего котенка?
– Как звали? – Вольдемар стушевался… припомнив нецензурную кличку котенка. – Ты знаешь, я что-то забыл… Какая разница… Хочешь, назови его Васькой… или Вовкой… 
– С меня и одного Вовки достаточно. Вовки – ангела-хранителя…
– Будет два.
– Два Вовки?..
– Да.
– Нет. Мне не нужен второй, – усмехнулась Катя.
Вольдемар опустил глаза… и смущенный, и обрадованный явной двусмысленностью ответа…
– Так оно и мне бы два Котенка ни к чему, – пробормотал он, наконец.
– Пусть будет Снежок, – решила Катя.
– Пусть будет, – согласился Вольдемар…
… Снежок… снежинка.
Снежинка, замерзшая капелька.
Капелька – предпоследняя.

… Они успели.
Но меры эти, увы, так и не стали необратимыми – скорее, временными, паллиативными – всего лишь до новой, очередной, загнанной в глубины подсознания и затаившейся там вспышки…
И эта вторая, новая грань мира Кати оказалась на поверку тем самым «домом на песке», колоссом на глиняных ногах, едва не рухнувшим и не похоронившим под своими обломками весь мир девушки – от одного-единственного вопроса парализованного ребенка – ни по человеческим, ни по божьим меркам еще не успевшего совершить ничего такого, за что можно было бы понести столь страшное наказание:
– Почему я такая? Почему я такая… Господи?..

* Катя и Вольдемар – заявление в ЗАГС.

… В вестибюле Вольдемар беспомощно огляделся. Дверей было много, но вот какие из них нужные… Катя могла ему помочь немногим…
– Извините, – Вольдемар окликнул какую-то пробегавшую мимо них девушку.
Девушка остановилась… вопросительно взглянула на него.
– Нам бы расписаться, – пояснил Вольдемар.
Девушка кивнула.
– Второй этаж, комната сто двенадцать. Желаю счастья, – она улыбнулась.
– Спасибо, – смутился Вольдемар.
В указанной комнате – большой и торжественно нарядной – к ним подошла женщина средних лет… регистратор, – понял Вольдемар.
– Хотите подать заявление?..
– Хотим, – сказал Вольдемар.
– Ваши паспорта, пожалуйста.
Вольдемар вытащил свой, подал. Катя торопливо раскрыла висевшую на плече сумочку, вынула паспорт, протянула женщине-регистратору… сумочка второпях так и осталась открытой.
– А свидетели у вас есть? – привычно глянув в соответствующие графы обоих паспортов, еще нетронуто чистые, так же быстро, деловито спросила женщина.
– Свидетели? – Вольдемар опешил… он и не думал, что потребуются какие-то свидетели – это же не кража расследуется… Из сумочки, привлеченная необычными звуками, высунулась любопытная кошачья мордочка – забравшегося незаметно, да так и заснувшего там катиного сюрприза. – Один есть, – растерянно сказал он… глядя на Снежка.
Женщина рассмеялась.
– А второй?..
– Второго нет, – беспомощно сказал Вольдемар. – А что, нужен?
– Вообще-то полагается. Ну что ж, не беда. Свидетелей мы, думаю, найдем…
Женщина подошла к телефону у нее на столе, сняла трубку, побарабанила пальцем по какой-то кнопке.
– Оля? Ты свободна?.. Подойди, пожалуйста. Да, сюда, в сто двенадцатую… И Инну прихвати.
Женщина положила трубку… подбадривающе улыбнулась им.
Спустя несколько минут в комнате появились две девушки. В одной из них Вольдемар узнал встретившуюся им в коридоре… девушка улыбнулась им, как старым знакомым.
Поставив подписи, девушки направились к двери… у порога их неожиданная знакомая обернулась… улыбчиво оглядела Вольдемара.
– Еще раз желаю счастья…
Дверь закрылась.
– Все, да? – Вольдемар счастливо заулыбался. – Мы уже муж и жена?..
– Еще нет, – усмехнулась женщина. – Через месяц – со дня подачи заявления…
На лице Вольдемара выразилось такое разочарование и уныние, что Катя засмеялась невольно.
– А нельзя прямо сейчас, без этого месяца? – попробовал было уломать регистраторшу Вольдемар. – В виде амнистии?..
– Вы уже не можете ждать? – женщина заколебалась… оглядела недоверчиво еще девственно плоский животик Кати.
– Не можем, – простодушно заявил Вольдемар.
– Мы подождем, – встретив ее взгляд, тихо сказала Катя.
Женщина облегченно кивнула.
– Итак, через месяц, – она еще что-то там отметила в своем журнале. – Ждем вас здесь через месяц, новобрачные…
… – Ты зачем ей сказала, что можем ждать? – зашипел Вольдемар на Катю – уже на улице. – Это ты нарочно, да? Чтобы меня позлить?..
– А зачем врать? – спокойно пожала плечами Катя.
– Что – врать? – закипятился Вольдемар. – Врать, что я не могу ждать?..
– Дурачок ты, – засмеялась Катя… ничуть не обижаясь. – Какой же ты у меня еще дурачок… Тебя никто и не спрашивал. Ждать – это относилось ко мне, а не к тебе.
– А ты что, можешь ждать? – все никак не мог уразуметь Вольдемар.
– Могу.
– Можешь?!.
Катя вздохнула… взяла его ладонь, провела по своему животу.
– А-а-а! – понял, наконец, сразу остыв, Вольдемар.
Катя усмехнулась… задумчиво.
– Ладно, – сдался Вольдемар. – Надо, значит, надо. Но жду я ровно этот месяц – и ни секундой дольше…

… – Ну, что ж, – Алекс оглядел стоящих перед ним Вольдемара и Катю. – Я очень рад за вас. Правда, прежде чем предпринять такой шаг, надо было, наверное, хотя бы поставить в известность своего пастора. Чтобы не получилось в итоге так, что пастор узнавал бы о том, что делается в его Церкви, последним…
Катя и Вольдемар виновато молчали.
Алекс усмехнулся.
– Впрочем, что сделано, то сделано. Значит, так хотел Господь. Против того, что хочет Господь, бессилен и пастор. Подойдите ко мне, мои брат и сестра во Иисусе…
Они приблизились.
Алекс простер над их склоненными головами руки, давая пасторское благословение…
… – Пусть Господь щедро благословит вас…
– Аминь, – страстно прошептала Катя.
– Аминь, – тихо повторил Вольдемар.
… Аминь… Amen…

* Вольдемар – ремонт новой их, с Катей, квартиры – к готовящемуся вселению…
* Оброненный блокнот Алекса.
* Волки…

… Вольдемар щелкнул замком, распахивая дверь.
И обомлел.
На пороге стоял усмехающийся Алекс.
– Ты?..
– Ну, да. Можно?..
– Конечно, – спохватившись, Вольдемар поспешно посторонился, давая гостю дорогу.
– Ну, как ты тут? Обустраиваешься? – Алекс неторопливо прошелся по квартире… от его внимательного взгляда не ускользнуло ничего. – Хозяин дал добро на ремонт? – Алекс, разумеется, был в курсе жилищного вопроса Вольдемара… из его поля зрения не выпадал ни один вопрос, в той или иной мере относящийся к жизни его Церкви…
– Ага.
– Так-так, – Алекс еще раз осмотрел обнажившиеся, освобожденные от старых обоев стены… едва тронутые штукатуркой щели и пазы… покачал головой. – Туговато продвигается… а?
– Времени нет, Алекс, – словно оправдываясь, пояснил Вольдемар. – Совершенно не остается времени… благо, хоть это успеваю…
Алекс все это прекрасно знал и сам.
В обязанности учительствующего пастора, наряду со служениями, непосредственной и главной его обязанностью, входила также и индивидуальная работа с членами Церкви – посещения верующих, по их просьбе, на дому, беседы, разрешение возникающих житейских и духовных проблем и многое другое.
И Вольдемар только диву давался, как ухитрялся справляться со всем этим Алекс – попутно решая также финансовые, организационные и многие прочие вопросы…
– А ты хотел еще и тюки таскать, – усмехнувшись, беззлобно напомнил Алекс.
– Хотел, – вздохнул Вольдемар.
– Найми какую-нибудь бригаду, – посоветовал Алекс. – И через неделю тут будет полный порядок. Хочешь, порекомендую телефончик?..
– Нет, – Вольдемар покачал головой.
– Почему? – удивился Алекс.
– Твоя бригада за этот порядок меня из последних штанов вытряхнет… а я и так экономлю, на чем могу. Даже опять вот на троллейбусы перешел – вплотную. Для меня сейчас главное выкупить эту квартиру… дальше будет проще. Оттого и гоню все деньги на взносы…
– Могу одолжить – на ремонт, – предложил Алекс. – Сколько тебе надо?..
– Ничего, – наотрез отказался Вольдемар. – Ничего не надо, Алекс. Без крайней нужды лезть в долги – последнее дело. Пусть идет, как идет. Да оно ведь и приятно – собственными руками, – смущенно признался он. – У меня же никогда не было своей квартиры… одни камеры и бараки…
– Смотри сам, – пожал плечами Алекс.
– А ты куда пропал… целый месяц не было? – Вольдемар перевел разговор на другое.
– Да так, – неопределенно сказал Алекс. – По тем же делам, что и ты – решаю параллельные вопросы. Ты хлопочешь с пищей духовной, а я – с пищей противоположной…
– Ясно, – понял Вольдемар. – Финансовая сторона?..
– Вот именно. Не хочешь ли заняться и ею? Вместо тюков?..
– Боже меня упаси, – всполошился Вольдемар. – Я и со своей-то стороной едва управляюсь… видишь же – времени и на ремонт не остается. Нет уж, Алекс – ты как-нибудь сам там… со своими магазинами. Новых не добавилось?..
– Два, – невозмутимо сообщил Алекс. – И еще два думаем открыть в следующем месяце…
– Понятно.
– И берем под свою опеку детский дом, – закончил Алекс… так же невозмутимо.
– Да ты что? – встрепенулся Вольдемар. – Вот это новость, – улыбнулся он. – Молодчина же ты, все-таки, Алекс…
– Стараемся, – и себе усмехнулся Алекс. – Так что и от меня все же какой-то толк есть. Уж не думаешь ли ты, что свои отлучки я и впрямь провожу где-нибудь на берегу моря?.. Нехорошо… нехорошо, пастор Вольдемар, – покачал он головой. – Твое счастье, что ты отменил публичные исповеди – не то пришлось бы тебе каяться Церкви в греховных помышлениях о пасторе Алексе…
– Да я так вовсе и не думал, – обиженно откликнулся Вольдемар… спохватился. – Алекс, ты извини… но мне опять надо бежать…
– Нести пищу духовную? – понял Алекс.
– Да, – кивнул Вольдемар… виновато усмехнувшись.
– Долг есть долг, – Алекс остался серьезен. – Если не секрет, куда?
– К одному новому брату, – помедлив, неохотно пояснил Вольдемар.
– У него какие-то проблемы?..
– Наверное, со здоровьем… я и сам толком не знаю – он позвонил только что, перед твоим приходом.
Алекс кивнул… удовлетворенный, видимо, пока этим ответом… пока удовлетворенный.
– Ну, пойдем… подброшу тебя. Сэкономишь полтинник на троллейбусе… Тебе куда?
– Квартал Героев Сталинграда… подходит маршрут?
– У меня их столько, что любой подойдет, – засмеялся Алекс.
Вольдемар, поняв, улыбнулся… так оно и было – сеть магазинов мини-империи «Second Live» – «Вторая жизнь» – и впрямь охватывала весь город – и с каждым месяцем сеть эта становилась все плотнее и плотнее – все новые и новые ячейки-точки ее возникали, вспыхивая, на оперативной карте города стратегов «Second Live»… если она, конечно, существовала – такая карта…
В коридоре Алекс, зацепившись за змеящийся по полу провод, упал.
Вольдемар имел обескураженный вид.
– Меняю проводку в ванной… Ты уж прости.
– Да Господь с тобой! – засмеялся, поднимаясь, Алекс. – Провод-то хоть не под током? Убил бы пастора…
– Да нет, – смутился Вольдемар.
Алекс, прихрамывая, вышел.
Вольдемар поспешил вслед за ним…
… Он вернулся домой уже около полуночи.
Открыл дверь.
Увидел Снежка, самозабвенно играющего на полу в коридоре с какой-то книжечкой… видимо, Катя забегала сюда перед ночной сменой в своем кафе – занести на это время котенка – и, не дождавшись, ушла…
– Снежок… ах ты ж, холера…
Вольдемар выдрал из лап котенка книжечку.
Внезапно зазвонил телефон… резко, почти над самым ухом…
Вольдемар снял трубку… звонила, ясное дело, Катя – из своего кафе, улучив свободную минутку. И уже, наверное, не первую…
– С тобой все в порядке? – в голосе девушки звучало явственное беспокойство.
– Все хорошо, – поспешил с ответом Вольдемар. – Задержался у одного брата… слишком серьезная проблема у него возникла.
– Решили? – голос девушки обрел прежний тембр… успокоенно.
– Надеюсь, – вздохнул Вольдемар… разговаривая, он машинально вертел в пальцах отобранную у котенка книжечку… блокнот.
Блокнот… Алекса?..
Как он здесь оказался?..
Вероятно, пастор, падая, выронил его… блокнот отлетел, незамеченный, под полочку для обуви – откуда его и вытащил Снежок…
– Еда вам со Снежком на столе, – заторопилась Катя… видно, улученная эта минутка ее стремительно кончалась. – Утром забегу, заберу Снежка… ты будешь дома?
– Попробую, – снова невольно вздохнул Вольдемар… все так же механически листая блокнот Алекса… колонки цифр, цифр… он вгляделся… внезапно до него начал доходить смысл этих колонок. – Да, вот еще что… Сестра София…
– Что с ней? – тревога вновь стремительно возвращалась в интонации девушки… сестра София, едва ли не ровесница той девочки из сквера, находилась в онкологическом центре, где ей только что сделали операцию. – Как она себя чувствует?..
– Она умирает, – угрюмо ответил Вольдемар. – Операция ничего не дала… да она, собственно, была уже и не нужна…
– Она… понимает свое положение?..
– Да, – еще тише сказал Вольдемар. – Она понимает… и хочет, чтобы в эти минуты я был с ней рядом…
– Когда это… будет?
– Завтра. И я буду с нею рядом, что бы там ни случилось. Поэтому ты завтра сама иди на собрание, а я подъеду туда попозже. Врачи сказали, около семи вечера все уже будет кончено…
– А служение? – тревожно спросила Катя.
– Позвоню Алексу, пусть проведет. Если не найду Алекса, поручу Павлу. В самом крайнем случае, проведи его ты – с кем-нибудь из опытных братьев. Для меня сейчас это – самое важное, пойми же. Я потом все объясню Церкви… думаю, меня не осудят…
– Я понимаю, – сдавленно, тихо откликнулась Катя. – Я понимаю, пастор… и все сделаю так, как ты хочешь…
… Он всматривался и всматривался в колонки цифр обнаруженного блокнота – сидя за столом и охватив голову руками… и весь этот последний отрезок его жизни внезапно представал перед ним совсем в ином свете… словно передвинули свечу перед картиной – и она увиделась совсем в ином ракурсе… или он вдруг повернул лицо – и все, видимое им доселе, искаженно отражающееся в кривом зеркале, вдруг предстало настоящим… истинным.
С момента… какого?
Именно – с того момента, когда он очнулся в квартире Алекса – с переломанными скобой мышеловки шейными позвонками… скобой – сорвавшейся с фиксаторов в том маленьком и аппетитном, как кусочек сыра, кафе.
Кафе – где он впервые увидел Катю.
Катю…
Катю – привевшую его в церковь «Река жизни».
Пастором которой он и стал – в итоге.
И все это было так… и не так.
Потому что все, оказывается, было совсем не так…
Все было не так.
И н а ч е…
Тогда как?
Как – это было?..
Это – отражавшееся теперь бесстрастно в зеркале обычном, а не в коварно изогнутом – подобно начальной литере названия торговой империи «Second Live».
С проглянувшим, наконец, из этого зеркала лицом хозяина этой империи…
Колонки… колонки цифр – сводки ежемесячных доходов… истинные цифры доходов от продаж одежды, доходы, изымаемые из церковных копилок… доходы, доходы… и лишь жалкие крохи расходов – на подачки в больницы, тюрьмы, детские дома и наркологические центры…
Бизнес, великолепно отлаженный бизнес – основа, фундамент Театра мистерии, Церковь – лишь крыша которого…
Крыша – позволяющая получать помощь от единоверцев с Запада, необходимый аэродром – для садящихся на него пчелок-грузовиков, доверху наполненных нектаром – тюками с одеждой, собираемой сердобольными зарубежными Церквями среди простых людей народов своих стран… милосердно снимаемые ближнему евангельские «рубашки» – которые все же отнюдь не являются последними. Тысячи, миллионы этих «рубашек», пакуемых в тюки и идущих полноводным беспошлинным потоком в подсобки магазинов империи «Second Live» и ей подобных.
Потоком – сортирующимся в этих подсобках и уже разветвляющимся ручейками – в торговые залы и на целлюлозно-бумажные комбинаты.
Подсобках – в одной из которых и началось его восхождение… или нисхождение?..
И первая ступенька этого восхождения – первая проповедь, прочитанная им со сцены этого двуликого Театра мистерии… проповедь – ошеломившая и зал, и его самого.
И Алекса – тут же понявшего, какого великого лицедея подбрасывает ему Судьба – в его Мистерию…
И проповедь следующая – прочитанная вслед за этой, первой…
И его духовный рост – предпринятый умелыми режиссерами Театра мистерии… на репетициях домашних собраний с уютными чаепитиями… и изучение Библии – поднатаскивание его в материале для этих мистерий…
Проповеди, его проповеди – неожиданные даже для него самого…
Проповеди – которые оказались искренни, добры и человечны – в отличие от грозных, отточенных, безжизненных проповедей Алекса. Алекса – которому, верно, всегда претили эти проповеди – как утомительная, хотя и необходимая часть действа Мистерии… они попросту обременяли его – знающего их истинную цену…
Цену шариков, мелькающих перед глазами простаков…
И он с радостью переложил эту часть на него, Вольдемара – эффектную, обманчивую, отвлекающую часть – предоставив мелькать шариками ему – чтобы уже без помех, вплотную, целиком заняться истинной частью действа… невидимой для сидящих в зале Театра мистерии, завороженно внимающих мельканию шариков в руках подмастерья Иллюзиониста – на сцене.
Теперь он понял – зачем Алексу нужно было это возвышение…
Возвышение, культивация… осторожная и умелая культивация его, Вольдемара, в Верховного жреца  Мистерии.
Культивация в пастора.
Марионетку – которую дергают за невидимые нити – концы которых по-прежнему оставались у истинного хозяина Мистерии.
И стремительно возрастающее число участников этой Мистерии… все новые и новые люди, приходящие в Церковь Алекса – услышать эти необычные проповеди, увидеть мелькание шариков… вновь и вновь – и уже оставаясь, и вливаясь в мистерию…
Мистерию – где вся эта внешняя мишура молитв, песнопений и гимнов – лишь ловкая декорация, прикрывающая сущность.
Сущность Мистерии.
Ее истинную сущность.
Сущность любой Мистерии – шарлатанского действа – когда глаза ослепляют этим сверканием вращающихся на сцене шариков – для того, чтобы уже без помех влезть в карман.
Карман, или…
Или душу.
Ибо души тоже, оказывается, могут быть звонкой монетой – превращаемые в таковую искусными алхимиками мистерий.

Ибо всякий дом
устрояется кем-либо;
а устроивший все есть Бог…

Ибо всякая мистерия устрояется кем-либо… и, верно, существует где-то и тот, который, как в фокусе линзы, собирает тысячи тысяч этих мистерий человеческих судеб и маленьких трагедий в одну общую великую Мистерию.
Мистерию жизни…
Вольдемар оторвался от блокнота… вновь потянулся за сигаретой… гора окурков в пепельнице перед ним все росла…
Дым въедался в отвыкшие легкие, расслаблял мучительно сжавшееся тело… замедлял беспорядочно мечущиеся мысли. Еще одна, очередная, сигарета – из обнаруженной во время ремонта и заброшенной на шкаф пачки, оставленной здесь, вероятно, еще прежним хозяином… и час назад возвращенная оттуда обратно… вновь…
Градации шкал вновь стремительно ринулись к ограничителям-барьерам, вонзились в них… замерев растерянно, остановленные…
Еще одна, очередная сигарета…
… И Алекс так и остался все тем же вором в законе… волком.
Волки всегда остаются волками – уже не слагая с себя этого звания, полученного ими некогда на волчьих сходняках. Меняются лишь обстоятельства и условия среды обитания – но сущностью они так и остаются неизменными… волки.
Волки в законе…
И Алекс не противостоял Потоку – он был его частицей.
И сделал этой частицей и его, Вольдемара – ловко и незаметно для него самого, измазав в грязь и купив за подачки из подсобок империи «Second Live».
Потоку – который состоял и из его, Алекса, ручейка – с циничной иронией названного им «Река жизни».
Мутного, зловонного ручейка – вливающегося в истинную Реку жизни…
Ручейка… ручейка-крыши – для возможности прикрыть себя от всего, от чего только можно прикрыть – от налоговой инспекции, здравого смысла, разума… всего. И для возможности набивать подсобки своей империи.
Крыша – для которой годилась и самая бесполезная нищая сестра-старуха, от которой не было проку даже церковной копилке – как крохотный составной фрагмент, плитка черепицы – для крыши Театра мистерии…
А забота Алекса о своей пастве – это лишь забота рачительного пастуха о своих овечках, которых он стрижет и с которых тучнеет, поддерживая свое личное благосостояние… покупая все новые и новые картины в свою галерею, украшающую стены роскошной трехкомнатной квартиры – с висящим изнутри на бронированной входной двери изящным ключиком от новенького «мерседеса»…
Пастуха – все умножающего и умножающего поголовье своих овечек…
Пастор… пастух – именно так ведь и переводится с латыни это слово – пастор.
Пастор, пастух – пасущий своих глупеньких, доверчивых, обманутых овечек.
Овечек – самозабвенно слушающих в своем кинотеатре-овчарне лицемерные проповеди волка…

* «Ты покаешься, Алекс!..».

За окном бледно серел рассвет…
Очнувшись, Вольдемар размял в пепельнице давно потухшую сигарету… тяжело поднялся, упираясь в крышку стола ладонями… прошел, пошатываясь, на кухню.
Блокнот остался на столе…
… Он вытряхнул в кипяток сразу полпачки чая… еще немного подержал над пламенем – вываривая из ароматного крошева вожделенную горечь до конца…
Обжигающий напиток хлынул по пищеводу, заставил сердце сумасшедше заколотиться… но он же встряхнул энергично сознание, развеял вялость… вернул ясность и четкость восприятия после бессонной ночи…
Вольдемар пододвинул поближе телефон… спокойно набрал номер.
Гудки летели в пустоту… словно автоматные очереди – над пока еще пустой полосой…
– Слушаю, – послышался, наконец, сонный голос пастора.
– Алекс, это я… Вольдемар. Есть разговор.
– Разговор?..
– Да. Нам надо поговорить…
– Прямо сейчас? – удивился Алекс. – Так рано?..
– Да. Сейчас.
– Что ж, приезжай, – после секундного раздумья сказал он.
Вольдемар положил трубку.
Прошел в зал… даже не глянув на аккуратно разложенные на стуле рядом с диваном костюм, рубашку и галстук – обычную его пасторскую экипировку.
Коротким рывком распахнул створку шкафа, выдергивая джинсы и майку.
От резкого движения татуированная черная роза с крючковатыми шипами на левом предплечье подпрыгнула и настороженно замерла – ощетиниваясь…

– Ну, и что? – спокойно спросил Алекс… взглянув на брошенный перед ним блокнот. – И это то, ради чего ты и поднял меня в пять утра?..
– Да. То.
Алекс усмехнулся.
– Ты уже, конечно, знаешь его содержимое… иначе зачем бы тебе понадобился этот разговор?..
– Да. Знаю.
– Что ж, располагайся, – предложил Алекс. – Поговорим… Кофе будешь?
– Нет.
– Нет – и не надо. – Алекс засмеялся. – А я вот выпью чашечку. Нужно, пожалуй, взбодриться. Кто же знал, что сам пастор явится сюда на разборку… да еще ни свет, ни заря… Итак, я тебя слушаю… пастор Вольдемар. Говори по существу и, по возможности, без стрельбы и рукоприкладства. Начинай…
– Ты обманул… всех.
– Всех? Кого это – всех? – хладнокровно переспросил Алекс. – Давай-ка по порядку. Начнем с тебя. В чем же я тебя обманул?..
Вольдемар сбился… внезапно.
Замолчал.
– Что же ты остановился, пастор Вольдемар? – насмешливо спросил Алекс. – В чем я тебя обманул? В денежных расчетах?.. Нет. В этих вопросах я крайне щепетилен… и ты это прекрасно знаешь. В каком-то своем обещании?.. Тоже нет. Я слишком хорошо умею держать любое свое слово… и тебе это известно не менее великолепно. В вере? Нет. Место, где ты определен пастором, действительно христианская община – а не что-то иное. В Царстве Небесном? Опять же нет. Я ведь и не обещал тебе его – ибо этот вопрос уже вне моей компетенции. Как его обрести – ты уже знаешь не хуже меня… и дальнейшее зависит лишь от тебя… и Господа. Если тебе суждено его получить – и пять пасторов Алексов не смогут помешать… нет – и все пасторы мира окажутся бессильны… не так ли?..
– Ты обманул их, – глухо сказал Вольдемар. – Ты обманул их – этих доверчивых, добрых, бесхитростных людей…
– В чем? – перебил его Алекс. – В чем? – повторил он… спокойно.
Вольдемар запнулся.
И впрямь… в чем?..
В чем можно обмануть того, кто жаждет быть обманутым?
Холодный, беспощадный, неотразимый аргумент… как шприц, некогда едва не влетевший в тело Кати.
Но этот шприц уже не перехватить так ловко…
Шприц?!.
Вольдемар невольно вздрогнул, вспомнив…
Даже самый закоренелый наркоман, Володя, осознает существование и величину своей пропасти – и никогда не толкнет в нее, вслед за собой, другого, – словно наяву услышал вновь он тихий, скорбный голос старой учительницы. – Эти – нет. Эти не видят своей пропасти, ее не существует для них. И, шагнув в нее однажды, они вновь и вновь появляются оттуда – как из могилы, чтобы тащить за собой и других – начиная, как правило, с самых дорогих им и близких – как вампиры…
Нет, – яростно, протестующе вспыхнуло в нем. – Нет, неправда – мы не вампиры… это вампиры те, один из каких сидит сейчас перед ним. Холодный, безжалостный вампир – пьющий веру. Их веру… его, Вольдемара, веру…
Он смотрел на Алекса.
Спокойного, невозмутимого Алекса.
Доброго, милосердного, переродившегося волка Алекса.
Который уже никого не обманывает… никого.
Вожделенного Алекса – который нужен всем, как хлеб насущный.
Неуязвимого Алекса.
Неуязвимого именно этой его востребованностью… которую он прекрасно осознает.
Он нужен – Алекс… нужен всем – сейчас.
Нужен ему, Вольдемару – получающему из его рук средства на безбедное существование среди окружающей их всех нищеты, непыльную работу, квартиру в перспективе… и саму эту перспективу – конец которой теряется в столь отдаленном будущем, что можно сказать, что его совсем и нет, этого конца. Отдаленном будущем – которого уж наверняка хватит на его, Вольдемара, век. И будущем ближайшем – в котором Вольдемару никто не даст и тысячной доли того, что дает ему сейчас Алекс. Он не получил бы его – вне Алекса. И, следовательно, его Алекс и впрямь не обманул – ни в чем…
Он нужен той же милиции – мало того, что он сам уже не стреляет, не грабит, не нарушает, он неуклонно снижает процент тех, кто потенциально мог бы это делать… делал бы.
Волки Алексы уже не противостоят ей – милиции.
Они уже не противостоят никому.
Потому что не насилуют, не грабят, не убивают.
И вовсе не потому, что они перестали это делать, нет.
Просто они делают это уже в иной параллели, иной области – до которой милиции нет никакого дела.
Любое насилие над чьим-то телом влечет за собой наказание.
Насилие же над душой – нет.
Душа – это ведь нечто эфемерное, неосязаемое. И нет статьи за изнасилование душ…
Но все это лишь эмоции… которые, как любил повторять некогда Алекс… тот Алекс – к делу не пришьешь и в протокол не впишешь… ибо протокол – такая штука, что приемлет лишь факты. А факты таковы, что каждый получает от Алекса что-то свое: Вольдемар – безбедное существование, страна – спокойствие, милиция – снижение преступности, Церковь – пастора. А сам Алекс получает крышу… всего-то. Крышу для своего Театра.
Театра мистерии.
Который он построил тоже сам – собственными руками – трудясь и не прося помощи ни у кого.
И получается, что Алекс и впрямь никакой и не обманщик, а самый нужный и полезный обществу человек.
Так-то, брат Вольдемар…
– Вот видишь, – улыбнулся Алекс… словно прочитав мысли Вольдемара. – Ах, Вольдемар, Вольдемар… Разбудил, прибежал, нашумел… добро, хоть блокнот принес. Как он к тебе попал, кстати?..
– Ты его сам выронил – у меня… наверное, когда через провод шлепнулся, – буркнул Вольдемар.
– В самом деле? – озадачился Алекс. – Слава Господу, что я у тебя шлепнулся… а не где-нибудь посреди Церкви. Если ты один тут такой шум устроил, то представляю, что бы от меня в Церкви осталось… Ладно, Вольдемар. Будем считать, что с этим вопросом разобрались. Теперь разберемся с другими… раз уж ты появился. Совет Церкви решил со следующего месяца удвоить тебе зарплату. Это во-первых. А во-вторых – выделить безвозмездную денежную помощь – оплатить твою квартиру до конца. Ну, и от меня лично – пасторское пожертвование – на ремонт этой самой квартиры – чтобы он не отвлекал тебя от прямых обязанностей. Телефончик офиса соответствующей фирмы я, как и обещал, тебе подброшу. Спустя неделю там будет полный порядок и больше через твой провод, будь он неладен, никто падать не будет. Потому что я-то еще куда ни шло, а вот если за него зацепится твоя будущая жена, это будет намного нежелательнее. Роспись у вас завтра, если я не ошибаюсь?.. Ну, вот. Оставшуюся от ремонта сумму можешь истратить на покупку мебели – моим свадебным подарком. Десять «штук», баксами, хватит?
– А это за что же? – усмехнулся Вольдемар.
– Пасторское пожертвование?..
– Да.
– За возвращенный блокнот, – спокойно пояснил Алекс. – О содержании которого ты забудешь… или, по крайней мере, будешь молчать. Тебе ведь не привыкать – молчать. Впрочем, на этот раз от тебя никто этого и не потребует – говорить… и уж тем более, под дулом автомата…
– А что взамен? – тихо спросил Вольдемар.
– Взамен? – удивился Алекс. – Да ничего. Оставить все, как было. Вот и все.
Как было?..
Оставить… и продолжать лгать со сцены – уже зная, что это ложь?..

Проходя же близ моря
Галилейского,
Он увидел двух братьев,
Симона, называемого Петром,
И Андрея, брата его,
закидывающих сети в море.
И сказал им Иисус:
идите за Мною,
и Я сделаю вас 
ловцами  ч е л о в е к о в…

Продолжать – поставлять Алексу все новые и новые души – в его сатанинскую Мистерию?..
– Нет, – покачал головой Вольдемар. – Нет, Алекс… я не смогу. Не смогу я так… ты уж прости. Ловец душ – это, наверное, не для меня, Алекс…
Наступила пауза.
– Нет, – тверже повторил Вольдемар. – Я не смогу. Я уйду от тебя, Алекс…
– Уйдешь?.. Вот так возьмешь – и уйдешь?.. А Катя? – негромко спросил Алекс.
Вольдемар содрогнулся.
Катя…
Катя, любовь его, жизнь – безвозвратно отравленная ядом вампира… сидящего перед ним вампира – манипулирующего сейчас их душами и их любовью.
Даже их любовью – которая тоже всего лишь часть, какая-то крохотная часть – его Мистерии…
– Катя, – угрюмо, сдавленно повторил Вольдемар. – Что ж, я скажу ей об этом уходе… не объясняя ничего. И если она любит, она все примет на веру. Если же нет…
Вольдемар замолчал… судорожно и отчаянно стараясь не думать о том, что случится, если все случится… иначе…

Ибо тогда
Бог Света и Любви умер;
И отныне ты единый Бог, Сатана.
И в мир входит твой Сын и Наследник.
И отныне он всемогущ, Вампир – 
и слова его – Истина,
и яд его – святое причастие…

– И куда же ты пойдешь?..
– Не знаю. Куда-нибудь пойду. Не сошелся же свет клином на твоей Церкви… авось, не пропаду. Так что оставь свои деньги себе, Алекс…
– Не сошелся, – помолчав, согласился Алекс. – Ни ты без Церкви не пропадешь… ни Церковь без тебя. И все-таки жаль… очень жаль. Может, передумаешь?..
– Нет. Нет, Алекс… не могу.
– Что ж, уходи, – спокойно сказал Алекс. – Вольному – воля…
Вольдемар вдруг запнулся.
Уходит?..
А как же они… они – завлеченные в овчарню – непосредственный улыбчивый Саша с его матерью… тихая мечтательная Олеся… старый летчик Щетинин, бегущий от одиночества – к теплу и состраданию – к волку?..
Завлеченные им, Вольдемаром?..
Он так и бросит их – подло выскользнув через потайной лаз?
Оставляя их наедине – с волком… вампиром?
Они – простоватая сестра Елена, слезливая старуха-сестра Тамара… тот же вечно противоречащий ему Павел… Катя…
И Катя…
Уйти – вот так?!.
Вольдемар поднял голову… взглянул прямо в спокойно прищуренные глаза Алекса.
Глаза волка…
– Нет, Алекс, – сказал он. – Я уйду с ними… со всеми.
Он продолжал смотреть в эти глаза – видя, как стремительно меняют они свое выражение… растерянность, замешательство… страх… ненависть.
Ненависть – глядящая на него из глаз волка – загнанного в угол.
– Со всеми? – ненавидяще переспросил Алекс… усмехнулся. Но на этот раз его обычная усмешка походила скорее на оскал – злобный, яростный оскал хищника, готового идти до конца. – Со всеми?.. Но ведь это конец моей крыши… ты разве не понимаешь это? Ты не понимаешь это… сука? – сорвался на крик пастор… растерянность, безысходность, прорвавшаяся внезапно в этом крике. И ненависть… ненависть.
– Вот так-то лучше, Алекс. Вот теперь ты настоящий, – усмехнулся Вольдемар… первый шок от жуткого перевоплощения прошел – он обретал покой… холодную, спокойную уверенность. – Вот теперь ты настоящий, волк… Всегда предпочтительнее разговаривать без масок. Играть в открытую. Да, я ухожу. Теперь я ухожу. И мы в расчете – за ту мою давнюю услугу. Ты отблагодарил меня за нее – сполна. И отныне ты свободен – от обязательств перед той услугой… передо мной. Отныне наши пути расходятся. Впрочем, – Вольдемар усмехнулся… забавляясь бессилием волка. – Впрочем, я могу и остаться.
Алекс вскинул лицо… в глазах его мелькнула надежда… злобная, исступленная надежда – что мнимый загонщик, наконец, вдруг обернется все тем же собратом-волком – разве им не хватит пищи на двоих – в их овчарне?
Овчарне – с романтическим названием Церковь «Река жизни»?..
– Я останусь, Алекс… ты ведь этого хочешь?..
Алекс кивнул… облизнув сухие губы, вперил в Вольдемара горящий взгляд.
– Я останусь – но с одним условием.
– Конечно, – хрипло, облегченно выдохнул Алекс. – Конечно, Скок. Но с этого надо было и начинать. Скверно вот так вот пугать старых друзей, – нечто похожее на слабую, изнеможенную ухмылку мелькнуло на его губах… на миг искривив их. – Ты назовешь сумму доли, которую ты хочешь – и мы ее обговорим. Впрочем… я, наверное, заслужил этот спектакль – поделом мне, – Алекс дрожащей ладонью утер холодную испарину со лба. – Мне надо было тебя взять в долю раньше… гораздо раньше – не дожидаясь, пока ты разыграешь свое представление. Я был неправ, Скок… прошу извинить за это. Думаю, ты удовлетворен – я едва не поседел за этот час. Мы в расчете. А теперь – назови сумму.
– Сумму? – переспросил Вольдемар. – Ты считаешь, речь идет о деньгах?.. Нет, мое условие иное.
– Какое же?
Вольдемар пристально смотрел на улыбающегося Алекса…

Были и лжепророки
в народе,
как и у вас  б у д у т
лжеучители, которые введут пагубные ереси
и, отвергаясь искупившего их Господа,
навлекут сами на себя скорую погибель.
И многие последуют их разврату,
и чрез них путь истины будет в поношении.
Они, как бессловесные животные,
водимые природою,
рожденные на уловление и истребление,
злословя то, чего не понимают,
они полагают удовольствие
во вседневной роскоши;
срамники и осквернители,
они наслаждаются обманами своими,
пиршествуя   с   в а м и…
Ибо, произнося надутое пустословие,
они уловляют в плотские похоти и разврат тех,
которые
едва отстали
от находящихся в заблуждении;
Обещают им свободу,
будучи сами рабы тления;
ибо, кто кем побежден,
тот тому и раб…

Но, может быть, ты никакой и не волк, Алекс? 
Быть может, ты все же пастырь, худо-бедно, но пасущий свое стадо… и грех твой не так уж и непростителен?..

Или мы
не имеем власти есть и пить?
Какой воин служит
когда-либо на своем содержании?
Кто, насадив виноград, не ест плодов его?
Кто, пася стадо, не ест молока от стада?
Если мы посеяли в вас духовное,
велико ли то,
если пожнем у вас телесное?
Разве не знаете, что 
священнодействующие питаются от святилища?
что служащие жертвеннику
берут долю от жертвенника?
Так и Господь
повелел проповедующим Евангелие
жить от благовествования.

В конце концов, каждый пастырь под этой долей понимает что-то свое: и если для одних она – лишь кусок лепешки и глоток вина, то для других – шикарные квартиры, дорогие машины и картины Пикассо и Ренуара…
– Ты веришь в Бога, Алекс? – вдруг  спросил он. – Пусть немного, пусть где-то там, в глубине души… но ты веришь в Него?
– Я обязан отвечать?..
– Да. Теперь обязан.
Они словно поменялись местами – в том давнем повторяющемся диалоге, – внезапно подумалось Вольдемару. – Но теперь ответ требовал уже он, Вольдемар. Ответ – от которого зависело столь многое…
– Это мое личное дело.
Волк, еще не в силах определить, откуда ждать удара, осторожно лавировал – пятясь и отступая в угол.
– Нет. Уже нет. Я ведь пока еще в твоей Церкви… и должен знать это. Если ты не веришь в Него, тогда я снимаю свои обвинения. Но в таком случае ты не можешь быть пастором… не так ли?..
– А если… верю? – Алекс еще не почуял ловушки… не чувствовал, как его осторожно и умело подталкивают к ней.
– Так веришь… или нет?
– Тебе так уж необходимо это знать?..
– Да. Необходимо.
– Верю, Вольдемар… конечно же, верю. Как же иначе?.. Я ведь все-таки христианин… пастор. Ты удовлетворен, наконец?..
– Да. – Вольдемар кивнул. – Теперь да. Я тоже христианин, Алекс. И тоже верю в Бога… пусть вера эта в чем-то, возможно, и отличается от веры твоей и веры общепринятой. Но я тоже христианин – как и ты, Алекс. Ты – с которым у нас сейчас возникло разногласие – недопустимое в отношениях между христианами. И пусть нас сейчас рассудит Библия. Мы ведь живем не по законам брата Вольдемара или пастора Алекса – а по законам Библии, – напомнил он ему его же собственные слова. – Открой-ка Библию, пастор Алекс.
Алекс не пошевелился.
– Не хочешь?.. Что ж, тогда я сделаю это сам…

Если исповедуем грехи наши,
то Он,
будучи верен и праведен,
простит нам грехи наши
и очистит нас от всякой неправды.

Думаю, ты понял, что требует от тебя Библия…
– Боюсь, не совсем, – сощурился Алекс.
– Покаяние, – безжалостно пояснил Вольдемар.
– Покаяние? – еще не понимая, ошарашенно переспросил Алекс.
– Почему бы и нет? – Вольдемар с усмешкой глядел на него. – Сколько раз при тебе публично каялись… отчего бы теперь не покаяться и тебе?.. Или ты считаешь, что этот твой грех незначительнее, чем вырвавшееся бранное слово сестры Елены или мастурбация этой несчастной Ольги?..
Ты же пастор… овчар – и должен быть впереди – выпасаемого тобой стада. Со стада что взять… стадо, оно и есть стадо. Но ты-то поводырь – и должен быть всегда впереди – подавая ему личный пример… как пионер. «Пионер – всем ребятам пример», – горько усмехнулся Вольдемар. – Ты покаешься, Алекс, или… Или за тебя это сделаю я.
Алекс завыл… исступленно, тоскливо – волк, подумавший, что ему освобождают выход, готовно и радостно ринувшийся в него. Выход – оказавшийся лишь проходом – ведущим в еще более безысходный глухой угол…
– Ты покаешься – на сегодняшнем же собрании, – неумолимо закончил Вольдемар. – Или на собрании следующем я сделаю это сам.

Согрешающих 
обличай пред  в с е м и,
чтоб и прочие страх имели…

Волк обреченно молчал… загнанный в угол уже окончательно. Как тогда – на скате крыши с арбалетом… Но теперь ему уже не удастся уйти – ибо единственный свидетель уже не даст ему это сделать. Тот же самый свидетель – прежний… и уже иной, новый. Он не даст ему уйти…
Воспоминание-сравнение это, очевидно, пришло им в голову обоим.
– Как тогда… помнишь? – хрипло сказал Алекс, усмехнувшись.
– Да. Помню. Но теперь я уже не дам тебе уйти.
Алекс пристально посмотрел на Вольдемара – ища в его взгляде хотя бы крохотный отблеск колебания – означавшего бы для него спасение… отыскивая надежду.
И не увидел…
– Алекс, – тихо позвал его Вольдемар.
Алекс медленно поднял голову.
В глазах у него стояли слезы… слезы бессильной ненависти, обреченности, или?.. Или, быть может, все же другие, другие слезы – слезы прозрения, осознания – бездны, в которую он падал – всю эту жизнь?..
Горячая волна жалости, сострадания захлестнула Вольдемара… волна?.. волна?..

Приходит время,
когда твоя тень, как тень проходящего Петра, 
будет исцелять больных,
инвалиды будут вставать с колясок,
бесы
будут выходить из людей с воплями и криками…

– Алекс, брат…
Вольдемар смотрел на него – загонщик, опустивший внезапно винтовку… выпустивший ее – обезоруженно.
Обезоруженный слезами волка.
Или… или, быть может, все же нет?..
Быть может, уже не было его, волка – перед ним?..

Вода превратится в вино,
только наполни водоносы водой.
Проказа уйдет – 
только иди и покажись священнику.
Ангел-губитель пройдет стороной,
только помажь косяки кровью агнца.
Улов будет огромным,
только закинь сети по правую сторону.
Больные будут здоровы – 
только возложи на них руки.
Лазарь непременно воскреснет,
только отвалите камень от гроба.
Дух Святой сойдет на вас – 
только не отлучайтесь от Иерусалима…

Быть может, оно действительно приходит – время этих великих метаморфоз… время превращения черного в белое?.. Раскаявшийся насильник опустится на колени перед своей дрожащей жертвой – только дай ему время насытиться ею…
Воры и грабители принесут все обратно – только дай им время пересчитать это награбленное.
Лицемеры и ханжи влезут на кровли и принародно обличат себя – только дай им время собраться с мыслями…
А волки превратятся в овец и нежно заблеют – только отведи от их оскаленных морд оружие возмездия…

Не вечно мы будем ожидать
позднего дождя,
времени великой славы.
День Господень приближается,
и он уже очень, очень близок.
Если ты духовный человек, ты можешь
это ощущать.
Как перед грозой,
ты видишь тучи, видишь молнии,
слышишь раскаты грома,
еще дождя нет,
но капли уже готовы сорваться с туч.
Илия уже говорит Ахаву:
«Запрягай колесницу…
ибо уже слышен шум дождя»…

– … пойми же это, Алекс!..
Вольдемар изнеможенно опустил руки… слова закончились – слова, порыв – высший, неземной, сверхъестественный – вздымающий его проповеди…
Взглянул на Алекса.
Алекс плакал.
Жестокий, лукавый, расчетливый волк-Алекс плакал, как дитя – потрясенный внезапно открывшейся перед ним бездной – в которую он добровольно падал всю жизнь…
И Вольдемар – быть может, впервые за долгие годы их знакомства – увидел в глазах Алекса человеческое – ужас, стыд, боль, отчаяние… прозрение.
Запоздалое, позднее прозрение…
Алекс рыдал, сидя прямо на полу и охватив голову руками… всегда безукоризненный пробор его был смят, уничтожен – вдребезги – как вся его жизнь доселе.
Трясущиеся губы его беззвучно шептали молитву – алыми червями шевелясь на запрокинутом вверх бледном, как мел, лице – искаженном страданием…

Я в своем духе ощущаю этот шум.
Он уже
за соседним лесом.
«Еще немного, очень немного,
И Грядущий придет и не умедлит».
Я знаю,
придет эта великая слава.
Будет, как в те времена,
когда люди искали Лазаря,
потому что он воскрес:
«Ты ли тот Лазарь?»
И он отвечал: «Да, я был мертв, а теперь
жив»…

– Алекс… Алекс, брат мой… Все хорошо… все уже позади, Алекс… друг мой, брат мой, – взволнованно шептал Вольдемар, прижимая голову пастора к груди. – Все позади… позади, брат…
Да, да, – кивал Алекс, тяжело дыша и все еще всхлипывая…
– Мы покаемся… вместе покаемся, брат…
Да, да, – послушно, как ребенок, кивал Алекс – плача и улыбаясь – слезы словно вымыли у него из души всю грязь, всю скверну… он в ужасе увидел, каким был…
Вольдемар бережно поднял с пола безвольное, податливое тело… осторожно усадил Алекса в кресло.
Полузакрыв глаза, Алекс медленно приходил в себя… очищенный, перерожденный Светом – который некогда коснулся и его, Вольдемара.
Светом Истины…
– Алекс… Алекс, – негромко позвал Вольдемар.
Алекс с усилием открыл глаза.
– Мне нужно идти, Алекс, – виновато усмехнулся Вольдемар.
– Идти?.. Куда? – в глазах Алекса мелькнул испуг… как у ребенка, вдруг оставляемого одного взрослыми. Одного – на бескрайней глади великой и загадочной Реки жизни…
– Сестра София при смерти, – тихо пояснил Вольдемар. – И мне нужно проводить ее… таково ее последнее желание и просьба. Ты возглавь сегодня за меня служение – я опоздаю на собрание.
– Разумеется, – встрепенулся Алекс. – Но ты придешь? – тень прежнего испуга вновь на миг мелькнула в его глазах… испуга покидаемого ребенка. – Но ты придешь, правда?..
– Конечно, – улыбнулся Вольдемар. – Я приду – для нашего покаяния.
– Я встречу тебя… подходи прямо к выходу – тому, что рядом со сценой. Я выйду и встречу тебя.
Вольдемар кивнул.
– Во сколько ты подойдешь? – настойчиво допытывался Алекс.
– Врачи сказали, к семи все уже будет кончено, – сумрачно пояснил Вольдемар. – Около восьми вечера, Алекс. Будет уже совсем темно…
– Все равно я встречу тебя, – упрямо повторил Алекс.
Вольдемар улыбнулся… кивнул.
– Сестра София умирает?! – до Алекса вдруг только сейчас дошел страшный смысл сказанного. – Это… это дитя?..
Вольдемар опустил голову.
– Господи… Господи, Господи, – он торопливо поднялся… с усилием, пошатываясь, направился к искусно декорированному под обычную тумбочку сейфу… защелкал потайными замками…
Алекс вытащил горсть денег – не глядя, сжав ворох их в кулаке… направился к Вольдемару. Несколько купюр упало на пол… Алекс этого даже не заметил.
– Возьми… возьми, – он судорожно совал Вольдемару деньги. – Это на похороны… от ее Церкви. Не отвергай… пусть и не от меня… пусть будет только от Церкви… Прошу тебя…
Помедлив, Вольдемар взял все же деньги… кивнул.
– Я ухожу, брат, – сказал он. – Я могу тебя оставить? С тобой уже все в порядке?..
– Да. Со мной уже все в порядке, – слабо усмехнулся Алекс… дрожащими пальцами проведя по лицу – словно снимая остатки невидимой паутины. – Но мне надо сейчас побыть одному… просто побыть одному… понимаешь?..

*Покаяние волка.

… Когда же
сидел Он на горе Елеонской,
то приступили к Нему
ученики наедине и спросили:
скажи нам, когда это будет?
и какой признак Твоего пришествия
и кончины века?..
Иисус сказал им в ответ:
берегитесь,
чтобы кто не прельстил вас;
Ибо  м н о г и е
придут под именем Моим
и будут говорить: «я Христос»,
и многих прельстят…

Алекс остановился… обвел взглядом зал.
Зал был переполнен – как обычно.
Сотни пар глаз тревожно и напряженно глядели на пастора… боль и обеспокоенность, исходящие сейчас от Алекса, словно перетекали в зал – заставляя его сжаться и замереть тревожно…
– Мы будем сейчас говорить о знамениях последних времен, – продолжал Алекс. – Говорить – и сопоставлять. Сопоставлять видимое нами – и обозначенное в Библии. Сопоставлять – чтобы понять. Понять – что приходит конец этой системе вещей. Что мы уже видим его – этот конец…

От смоковницы возьмите подобие:
когда ветви ее
становятся уже мягки
и пускают листья,
то знаете, что близко лето;
Так и когда вы увидите то сбывающимся,
знайте, что близко, при дверях…

Что же видим мы, братья, сестры – при «дверях»?..
Алекс вновь сделал паузу – обводя взглядом притихший зал… пауза эта – в мертвой, невыносимой тишине – еще более усиливала неясную, надвигающуюся откуда-то тревогу, опасность… трагедию.
Алекс видел глаза… глаза – с отчаянием и страстной надеждой глядящие сейчас на него – пастора… пастыря. Кормчего – ведущего Церковь, их корабль, по великой реке – безжалостной, смутной Реке… кормчего – который один лишь из них видел подстерегающие их впереди опасности и рифы – ибо обладал знанием – знанием, дарованным ему свыше. Затаив дыхание, экипаж смотрел на Алекса – внемля своему капитану…
Глаза… глаза.
Тревожные, остановившиеся… вопрошающие.
Он видел эти глаза… испуганные, смятенные глаза простодушной сестры Елены, глаза юной Олеси – инстинктивно прижавшейся к своему, такому же юному мужу, словно ища у его плеча спасения… глаза самого этого мужа – сосредоточенные и угрюмые… глаза престарелой сестры Тамары – и без того неизменно слезливые, сейчас они исторгали целые потоки влаги – своеобразным Гольфстримом вливающейся в воды великой реки… глаза Кати…
Кати – весь вечер снедаемой неясной тревогой… терзаемой тяжелыми, скверными, страшными предчувствиями… Скорее бы возвращался Вольдемар… с ним ей не страшно, совсем не страшно… скорее бы, Господи…
Глаза Павла… сидящего сейчас, против обыкновения, в дальнем, противоположном конце зала – на задних сиденьях, у самой двери. Поймав его прищуренный, пристальный взгляд, Алекс едва заметно кивнул ему… условный лагерный знак, обозначающий «внимание»…
– Что же видим мы – при дверях? – повторил Алекс. – Раскройте-ка свои Библии… Евангелие от Матфея, глава двадцать четвертая…

Услышите о войнах
и о военных слухах.
Смотрите, не ужасайтесь;
ибо надлежит всему тому быть.
Но это еще не конец…

Разве мы не видим этого, братья, сестры?.. Две последние мировые войны – не наглядное ли этому подтверждение?.. Последующая ядерная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки?.. Совсем недавние события – бомбардировки Ирака, Югославии, Афганистана?..

Ибо восстанет народ на народ,
и царство на царство,
и будут глады, моры и землетрясения
по местам…

Разве мы не видим и этого? Согласно статистике, в двадцатом веке, по крайней мере, двадцать раз наступал сильнейший голод, в двадцатых годах этого же прошлого века одна лишь эпидемия «испанки» унесла более двадцати одного миллиона жизней. Но наступление эпидемий все еще только разворачивается…
Алекс остановился… изнеможенно переводя дыхание.
Вновь оглядел зал… поймав неотрывный взгляд Павла, вновь едва заметно кивнул ему. На этот раз – по все той же условленной символике жестов – знак обозначал сигнал к действию. Чуть помедлив, Павел поднялся и незаметно покинул зал…

И проповедано будет
сие Евангелие Царствия
по всей вселенной,
во свидетельство всем народам;
и тогда придет   к о н е ц…

Свет внезапно погас… из груди наэлектризованного до предела зала вырвался испуганный приглушенный выдох-вскрик.
– Спокойно, братья, сестры! – раздался в наступившей темноте уверенный, отчетливый голос Алекса. – Вы видите – Сатана препятствует знанию… ибо знание – это гибель для него. Но проповедь продолжается – Сатана, видимо, не учел, что я знаю свою проповедь наизусть – и могу читать отрывки из Библии, даже не заглядывая в нее… как же это он так опростоволосился? – в голосе невидимого пастора явственно зазвучала презрительная ирония.
Зал откликнулся коротким одобрительным нервным смехом.
– Проповедь продолжается, братья, сестры. Сейчас брат Павел пойдет и узнает, в чем дело. Брат Павел, сделай это, – невидимый повелительный голос пастора обращался к невидимому же в кромешной темноте Павлу…
Кое-где начали вспыхивать огоньки зажигалок – на миг вспарывая тьму недолгими слабыми вспышками.
– Не делайте этого, братья! – властно предостерег пастор. – Помимо того, что это чревато пожаром, мы еще и даем Сатане повод подумать, будто бы мы испугались его тьмы. Разве мы во тьме?.. Разве не сияет сейчас нам самый ослепительный свет, который только возможен?.. Свет Истины, Свет Иисуса?.. Мы не нуждаемся в ином свете – поэтому воздержитесь радовать Сатану… Итак, мы продолжаем… я продолжаю – с того самого места, на котором закончил…

… И проповедано будет
сие Евангелие Царствия
по всей вселенной,
во свидетельство всем народам;
и   т о г д а   придет конец…

Согласно последним статистическим данным, Библия – полностью или частично, в виде Евангелий – доступна более чем девяноста восьми процентам населения земного шара. Осталось немного… совсем немного, братья, сестры… Совсем немного – для наступающих последних времен…
Катя дрожала… не в силах унять все нарастающее и нарастающее в ней ее страшное предчувствие… девушка едва ли уже понимала, где находится… кромешная тьма, окутавшая ее, словно выбросила ее из отрезка реальности, где она пребывала, заставляя стремительно терять ориентацию в пространстве и времени. Бездна – с которой она находилась сейчас один на один… лицом к лицу, наедине. Пугающая, холодная, неумолимая бездна…
– Господи… Господи, – едва слышно шептала она в темноте… испуганно, страстно, исступленно. – Защити, убереги нас, Господи… нас с Володей. Сохрани, защити нас… нашу любовь, Господи… Ты сильный, Ты добрый, Ты всемогущий, Господи…
Катя шептала и шептала это, глотая слезы…

… Знай же, что в последние дни
наступят времена тяжкие.
Ибо люди будут самолюбивы,
сребролюбивы, горды, надменны…

Голос невидимого пастора гремел и гремел со сцены – сотрясая конвульсиями онемевший, ослепший, оцепеневший зал…

… злоречивы, родителям непокорны,
неблагодарны…

Не прерывая проповеди, Алекс поднес к самым глазам руку – с массивными платиновыми часами на запястье… всмотрелся в фосфоресцирующие неверным зеленоватым светом стрелки…
Девятнадцать, тридцать шесть.
Время выхода.
Вольдемар уже недалеко… он уже где-то совсем рядом – стремительно приближаясь к двери кинозала… двери выхода…

… нечестивы, недружелюбны…

И проповедь должна продолжаться – не прерываясь ни на мгновенье. Ибо в это губительное мгновенье, как в щелку, скользнет сюда Сатана – и тогда спасения уже не будет…

… непримиримы, клеветники…

Алекс вытащил из кармана крохотный магнитофон с записью проповеди, приблизил его к микрофону… палец лег на клавишу – как на курок винтовки, направленной в невидимый в темноте проем – там, где затаился Сатана… выжидая…

… невоздержны, жестоки, не любящие добра…

… клик!..
Едва слышный щелчок прозвучал лишь смонтажированной склейкой фрагментов мчащейся по катушкам ленты – и голос вдруг резко умолкшего, в секундной пойманной паузе, пастора продолжал греметь над залом – из динамика крошки-магнитофона, осторожно укрепляемого на микрофонной стойке…
Проповедь не прервалась – ни на миг. Сатана остался там, вне.

… предатели, наглы, напыщенны…

Затаив дыхание, Алекс прислонился к стене – укрывшись в еще более густую, непроглядную тень…

… более сластолюбивы, нежели боголюбивы…

Постоял так с минуту – вслушиваясь в свой собственный голос – все так же гремящий из динамиков…
И, бесшумно спустившись с лестницы сцены, подошел к двери… помедлив еще какой-то миг, осторожно потянул ее на себя. Дверь неслышно приоткрылась – не образовывая при этом щелки света. Тьма на улице и тьма в зале не допустили эту щелку – объединившись…
Еще миг помедлив, Алекс скользнул в этот узкий проем – тотчас сомкнувшийся за ним. Никто так ничего и не заметил. В том числе, наверное, и сам Сатана…

… имеющие вид благочестия,
силы же его отрекшиеся…

… Дождь, начинающийся дождь.
Первые капли его тяжело, словно нехотя, упали на разгоряченные быстрой ходьбой обнаженные плечи Вольдемара… забарабанили по шее, спине, вискам – холодноватыми прозрачными струйками стекая за вырезы майки…
Вольдемар поежился… невольно ускоряя шаг.
К расплывающимся во влажной, туманной темноте знакомым контурам кинотеатра – уже возникающего перед ним, вдалеке, своими зыбкими очертаниями.
В тепло, свет, уют…
А у р у.
Ауру веры – глядящей на него из глаз сотен живых частиц, создающих, составляющих эту ауру.
Ауру света – брызжущего из лучистых глаз Кати, его Кати… милого, славного, родного Котенка.
Кати – которая завтра станет его женой.
Завтра… это будет завтра…
От стены отделилась темная фигура… шагнула вперед, к нему.
В дождь…
– Это ты, Алекс?..
… молния.
Выхватившая на миг из тьмы надбровья, хищно раздутые ноздри, сошедшиеся в узкие щелки глаза… усмешку.
Знакомую усмешку – ненавистным, холодным, торжествующим оскалом волка.
М о л н и я…
Он еще успел увидеть напряженно замершую на миг, в своем танце, миниатюрную обнаженную вампирочку, вдруг злобно оскалившую крохотные зубки… внезапно ожив, она прыгнула вперед, к нему – изгибаясь и яростно колотя ножками в сверкнувшее под ней подножие-лезвие…
Зубки, эти ее зубки – последнее, что сумел охватить он – мутнеющим уже взглядом – запрокидываясь назад. Оскаленные зубки – со стекающей с них кровью… его кровью – брызнувшей на ее грудь, личико, в жадно раскрывающийся крохотный ротик…
Лезвие вошло точно в сердце.
… дождь… поток.
Поток, кровавый поток – тот самый, первый.
Первый – и последний…
Полоса… полоса света.
С появляющимися на ней ослепительно-отчетливо полузабытыми уже блоковскими строками – вдруг судорожно вытолкнутыми в сознание умирающим, угасающим мозгом…

День догорел на сфере той земли,
Где я искал путей и дней короче.
Там сумерки лиловые легли.

Меня там нет. Тропой подземной ночи
Схожу, скользя, уступом скользких скал.
Знакомый Ад глядит в пустые очи…

Поток… проход…
Вход.
… калитка – зеленая дощатая калитка с облупившейся краской… мама, развешивающая белье…
Лицо обернувшейся девушки – отводящей со щеки упавшую прядь – лицо Кати… сирень…
Сирень – молочно-белая, ослепительная, разрастающаяся стремительно, скрывающая калитку… лицо Кати… все.
Обволакивающая перед ним все – экраном.
Белым-белым экраном – со стремительно бегущими по нему черными, невнятными строками заключительных титров…
… д о ж д ь.

… прежде всего знайте,
что в последние дни 
явятся наглые ругатели,
поступающие по собственным своим похотям
И говорящие:
«где обетование пришествия Его?
ибо с тех пор, как стали умирать отцы,
от начала творения
все остается  т а к  ж е»…

… Алекс скользнул в дверь – тотчас бесшумно прикрывшуюся за ним… изнеможенно привалился к ней спиной, неслышно переводя дыхание… в темноте.
Все той же темноте – по-прежнему окутывающей зал – плотной, непроницаемой вуалью.
Темноте… тьме…

… И тогда соблазнятся многие;
и друг друга будут предавать
и возненавидят друг друга;
И многие лжепророки восстанут
и прельстят многих…

Разве мы не видим и этого? – страстно гремел в динамиках голос пастора. – Разве мы не видим их – эти соблазны, эту ненависть, окружающую нас?..
Ненависть слепых безумцев – в злобной гордыне отвергающих спасение свое собственное и пытающихся отобрать его и у других?..
… Облизнув пересохшие губы, Алекс оттолкнулся, наконец, от двери и сделал первый, еще неуверенный шаг вперед… шаг второй, третий… на миг замер у кромки.
И начал подъем – осторожно нащупывая ногами ступени.
Ступени – ведущие на сцену.
Сцену – зыбкую, непроницаемую, скрадывающую свои очертания в густой тьме, обволакивающей ее… обманчивую, двуликую, податливо пластичную и многообразную в этом своем невидимом восприятии сцену.
Сцену Театра мистерии…

… И по причине умножения беззакония,
во многих охладеет любовь…

И это, увы, тоже так, братья. Но смотрим, смотрим далее!..
Вытянутой вперед рукой Алекс коснулся микрофонной стойки… пальцы быстро пробежали по ней – нащупывая крохотную плитку с вращающейся в ее недрах кассетой – лукавый, лживый сообщник, готовно и умело подменивший владыку Мистерии – ощупали кнопки, отыскивая нужную… напряглись…

… Не медлит Господь
исполнением обетования,
как некоторые почитают то медлением;
но долготерпит нас,
не желая, чтобы кто погиб,
но чтобы все пришли к  п о к а я н и ю…

… клик!..

… О дне же том
и часе никто не знает, ни Ангелы небесные,
а только Отец Мой
один…

Голос пастора все так же гремел в темноте из динамиков… живой уже голос… ладонь Алекса торопливо снимала со стойки магнитофон… миг – и он скрылся в кармане, мелькнув гибким коротким хвостиком шнура – улизнувшим до поры верным сообщником.
Сообщником пастора… пастыря, пастуха. 
Владыки Мистерии…
Переход вновь прошел плавно и незаметно – всего лишь очередным, наложенным на предыдущий фонограммный отрезок, фрагментом монтажа.
И все шестьсот шестьдесят пять присутствующих в зале членов Церкви могли бы клятвенно подтвердить, что их пастор за все время проповеди неотлучно находился на сцене – как солдат на посту – не покидая ее ни на минуту.
Не разрывая, не разъединяя собой число.
Число – на какой-то неуловимый миг невидимо разомкнувшееся – и тут же сомкнувшееся в себе вновь.

Кто имеет ум,
тот сочти число  з в е р я,
ибо это число  ч е л о в е ч е с к о е;
число  е г о…

«Кто имеет ум – сочти его»…
Кто  и м е е т…

… Итак, бодрствуйте,
потому что не знаете, 
в который час Господь ваш
придет.
Претерпевший же до конца спасется…

Претерпевший же до конца – спасется!..
Ослепительная вспышка вырвала из темноты стоящую на сцене с исступленно воздетыми руками фигуру пастора.
Лицо его было обильно залито потом, пот стекал даже с кончиков волос – на плечи – мокрые, как после недавнего дождя…
Тьма исчезла, сгинула – изгнанная вновь сияющим в зале светом десятков, тянущихся, рядами, вдоль потолка электрических ламп – струящих его вниз… вниз – на изможденные, застывшие лица… глаза – бессмысленно и тупо моргающие, как после сеанса гипноза или затяжного летаргического сна, пробуждаясь…
– И лишь претерпевший до конца – спасется! – страстно, непреклонно воскликнул, повторяя, Алекс. – Вдумайтесь же в эти слова, братья, сестры – как, право, обидно было бы – выдержав, вытерпев, дойдя почти до конца этой страшной дороги… туннеля – с сияющим уже впереди светом… светом – отблески которого уже падают на наши лица – в последний момент упасть, отпасть – перечеркивая все усилия!..
Сплотимся же, братья, сестры… сплотимся же – и улыбнемся – сквозь слезы неисчислимых страданий и бедствий – ведь это уже последние слезы… последние метры этой страшной дороги – осталось немного, совсем немного!..

Не вечно мы будем ожидать
позднего дождя, времени великой славы.
День Господень приближается,
и он уже очень, очень близок.
Как перед грозой,
ты видишь тучи, видишь молнии,
слышишь раскаты грома,
еще дождя нет,
но капли уже готовы сорваться с туч.
Илия уже говорит Ахаву:
«Запрягай колесницу… ибо уже слышен шум
дождя…»
Я знаю, придет эта великая слава.
Будет, как в те времена,
когда люди искали Лазаря,
потому что он воскрес:
«Ты ли тот Лазарь?»
и он отвечал:
«Да, я был мертв, а теперь  ж и в».

Улыбнемся же… и пожмем руки друг другу – и скажем друг другу: брат, сестра – мы уже у цели, мы претерпели уже почти все. И мы, наконец, спасемся – в оновленном мире – если выдержим до конца, если претерпим до конца. Если устоим – в нашей вере и в Церкви!..
Улыбались все… все.
Даже крохотная вампирочка в кармане Алекса – удовлетворенно и сыто усмехающаяся окровавленными губками…

Итак бодрствуйте,
потому что не знаете ни дня, ни часа
в который приидет
Сын Человеческий…

Алекс медленно опустил руки… заканчивая проповедь.
Заканчивая Мистерию…
Собравшиеся зашевелились… натужно отрывая затекшие зады от фанерных сидений… потянулись по проходам к выходу.
Катя легко поднялась… одной из первых… нетерпеливо, до боли закусила нижнюю губу – ожидая, когда освободится впереди нее проход. Алекс не спускал с нее глаз, незаметно и искоса следя за девушкой – внимательным, пристальным взглядом. Катя все еще стояла – напрягшись и подавшись вперед – пережидая пробку из вяло шевелящихся впереди людских тел…
– Что там такое произошло, брат Павел? – покидая сцену, уже буднично осведомился Алекс у приближающегося торопливо к нему Павла.
– Перегорела в стене проводка, – еще издали пояснил брат Павел.
Передние остановились… с любопытством прислушиваясь к разговору.
– Как же это могло случиться? – недоуменно спросил Алекс.
– По всей вероятности, из-за проникшей как-то в стену влаги, просочившейся в поврежденный участок изоляции – из-за чего и произошло замыкание… так мне пояснили электрики. Впрочем, они и сами толком ничего не знают – металл провода на этом участке оплавился совершенно. Оттого-то и невозможно уже ничего определить – даже если предположить, что в этот провод попросту ткнули, преднамеренно, сквозь штукатурку шилом…
– Кому бы это понадобилось? – удивился Алекс.
– Да никому, конечно. Я ведь просто сообщаю то, о чем говорили между собой электрики. Я даже выпросил у них этот кусок – чтобы показать тебе и братьям…
– Почему же они возились так долго? – помолчав, спросил Алекс. – Ведь поломка, как ты говоришь, была пустяковая…
– Долго не могли найти повреждение. Как назло, это был магистральный кабель – питающий весь этаж и коридор. А с одними фонариками много ли охватишь в поисках?..
– Кто же его нашел, это повреждение?..
– Я, пастор, –  ответил Павел… скромно потупившись. – Да и то лишь по счастливой случайности – увидев на стене едва заметное пятнышко копоти. Предположив, что это и есть то самое искомое место, я тут же подозвал электриков. Так оно и оказалось. Наверное, оттого, что я молился – чтобы это именно оно и было… пока электрики расковыривали штукатурку…
– Жаль, что Господь не привел тебя к этому месту раньше, – вздохнул Алекс. – У нас едва не сорвалась проповедь…
Павел сокрушенно развел руками…
Катя, наконец, выбралась из пробки. Торопливо побежала по лестнице вниз, огибая неспешно опускающихся впереди братьев и сестер.
– Я могу идти? – помявшись, спросил Павел.
– Да. – Алекс медленно отвернулся, прикрыл глаза… ожидая…
Катя была уже у выхода.
Она с размаху толкнула ладонями дверь… тяжелые деревянные створки разошлись… в душное, затхлое помещение вдруг хлынул прохладный, оновленный грозой воздух.
– Дождь… дождь, Церковь!..
Алекс все стоял… в напряженном ожидании…
К р и к.
Отчаянный, долгий, безысходный девичий крик… крик простреленного навылет зайчонка…
Даже Алекс, все ожидающий и ожидающий, подобравшись, его, содрогнулся невольно…
К нему уже спешили…
– Пастор… пастор!
Но Алекс уже бежал – к выходу… спотыкаясь и вытянув, как слепой, вперед руки – терзаемый страшным предчувствием, в которое все еще не хотел, не мог поверить…
Катя, рухнув на колени, билась над телом мертвого Вольдемара. Она уже не кричала – словно уже выплеснув весь ужас, боль, недоумение в этом своем первом исступленном крике. И уже не видела – как рядом тяжело, бессильно опускался на колени над телом мертвого друга пастор.
– Сатана не оставляет нас в покое, – глухо выдохнул он…
Катя уже не кричала… и это было, пожалуй, страшнее всего…
Ее заботливо окружили… склонились.
– Катя, Катя… Господь…
Девушка резко подняла лицо – залитое слезами, искаженное страданием и гневом…
– Г о с п о д ь ? ! .
Она запрокинула голову… взметнула вверх кулаки, яростно потрясая ими… в безмолвное, черное, бесстрастное небо.
– Почему… почему Ты допустил это? Будь же ты проклят… проклят! Будь же Ты проклят, чудовище!..
Как подкошенная, она упала лицом на грудь Вольдемара – прямо в обугленные, невидимо пылающие обломки своего взрывающегося, разлетающегося с бесшумным оглушительным грохотом мира…

*Сострадание волка.

… – Ты уже был у сестры Кати?
– Нет еще, – усмехнувшись, ответил Павел.
– Почему? – лицо Алекса оставалось все таким же бесстрастным… лишь в прищуренных глазах мелькнуло нечто такое, что заставило усмешку брата Павла тотчас же съежиться и испуганно исчезнуть… он побледнел.
– Почему? – спокойно повторил Алекс.
– Я… я не успел, пастор, – запинаясь, ответил Павел. – Но я навещу ее… сегодня же.
– Навести, – так же бесстрастно сказал Алекс. – Мы не можем допустить, чтобы Дьявол вырвал у нас хотя бы одного из нас.
– Да, пастор, – послушно повторил Павел – глядя в гипнотизирующие глаза, немигающе смотрящие на него. – Это правда. Мы не можем этого допустить…

* Река жизни, река Смерти…
* Прощание.
* По волнам великой Реки…

… Осень.
Осень, осень…
Элла смотрела на листья кладбищенских каштанов – уже неумолимо желтеющие… как старые фотографии. 
Фотографии тех, которые лежали под этими, окружавшими ее, могильными плитами… обелисками.
Лица, лица – юные и не очень, прекрасные и так себе.
Лица тех, кого уравняла Смерть.
Смерть – неутомимо собирающая свою жатву в легионы и легионы – аккуратными прямоугольниками таких вот кладбищ – покрывающие уже едва ли не треть Земли… расставляя своих подданных в центурии и когорты – finis coronat opus – десятилетие за десятилетием, столетие за столетием… тысячелетие за тысячелетием… неутомимо и неустанно.
Легионы – которым когда-нибудь предстоит подняться – из-под этих своих могильных плит – и выпрямиться на них – поднимая глаза к небу… как, во всяком случае, верили в это собравшиеся вокруг нее вот эти люди…
И задать Поднявшему их вопрос – один-единственный, сакраментальный, конечный вопрос: зачем?
Зачем – было это?.. это все?..
Любопытно, что Он им ответит – этот Поднявший их… ответ, объяснивший бы все.
Объяснивший бы смысл всех бесчисленных страданий и трагедий… обосновавший бы их – в этом Своем ответе.
Ответе – который невозможен.
Из-за немыслимости, невозможности объяснить все это…
Как невозможно представить себе тех, кто лежит там, внизу, в вот этих, проросших из них каштановых листьях – желтеющих, как старые фотографии…
Элла встрепенулась… повела вокруг себя взглядом… на миг остановив его на маленькой, согбенной фигурке Кати. Кати – которой тоже когда-нибудь предстоит услышать и свое объяснение: зачем? Зачем – она должна была стоять когда-то у гроба с телом любимого… вот этого гроба, перед ними?..
Элла едва слышно вздохнула… прижала крепче к себе безмолвную, оцепеневшую Катю.
– Ты не замерзла, Катенька?..
Катя, не поднимая головы, молча покачала ею.
Элла снова вздохнула… бросила взгляд на дочь. Нина, стоя около них с Катей, неотрывно смотрела на застывшее лицо Вольдемара… первая смерть, первый переход – с которым девочка впервые соприкоснулась так близко. Человек – с которым она разговаривала всего лишь несколько дней назад… и который уже никогда ничего не сможет ей ответить…
Элла стиснула зубы… словно от внезапной боли.
Вновь обвела взглядом окружающее ее… многочисленную толпу – едва ли не вся Церковь пришла на похороны своего пастора Вольдемара… открытый гроб на двух табуретках, стоявший рядом с уже готовой ямой…могильщики, оперевшись на лопаты, стояли поодаль – позевывая и буднично переговариваясь… наверное, ко всему привыкаешь – даже к смерти, и для них это уже стало обычным, рутинным делом – когда видишь трагедию непрерывно, она, верно, уже притупляется и перестает быть таковою… увидела тихо плачущую Олесю, Таню, жену Павла, сестру Елену – недоуменно глядящую на неподвижно лежащего в гробу со сложенными на груди руками пастора… сестру Тамару – глазам которой сам Бог велел сегодня быть на мокром месте… престарелая сестра покачивала головой и беспрестанно шептала молитвы… Катю.
Катю – с которой она была неотлучно – с того самого вечера, когда они не пришли к ней с ее женихом… Узнав о случившемся, она, оставив Нину дома, тотчас помчалась в больницу… Врачи не питали уже никаких иллюзий… Катя еще как-то держалась только за счет чудовищных доз транквилизаторов, вводившихся ей непрерывно и державших ее в каком-то равнодушном, безразличном отупении…
– Пастор… пастор, – зашелестело вдруг по толпе.
Элла увидела приближающегося к ним по кладбищенской аллее пастора. Чуть сзади его шел брат Павел.
Толпа поспешно начала расступаться…
Алекс остановился.
Молча благословил всех.
Подошел к Кате… бережно полуобнял за худенькие вздрагивающие плечи… заглянул в глаза. Невыразимую боль и сострадание увидела девушка в глазах пастора… отрешенно усмехнулась.
– Твоя скорбь – это наша общая скорбь, сестра. Мы разделяем ее с тобой, мы скорбим вместе с тобой, видит Господь…
Павел молча утирал сзади слезы.
– Мы…
Голос пастора прервался… волнение не дало говорить ему дальше. Пастор отвернулся, медленно провел ладонью по глазам. Неизменно суровый пастор тоже оказался всего лишь человеком – которого согнуло неожиданно свалившееся на них всех страшное горе. Неимоверным усилием Алекс заставил взять себя в руки… хотя все видели, каких трудов ему это стоило. Но он был пастор – и не имел права на боль, на обычную человеческую слабость… и это было, пожалуй, невыносимее всего…
Алекс скорбно смотрел на бесконечно дорогое лицо мертвого друга.
Поднял голову…
Толпа зашикала на детей, затихая, задние привставали на цыпочках, вытягивая шеи – пастор начинал надгробную проповедь…

… Вышед же в день тот
из дома,
Иисус сел у моря.
И собралось к Нему множество народа,
так-что Он вошел в лодку и сел,
а весь народ стоял на берегу.
И поучал их много притчами,
говоря:
вот, вышел сеятель сеять;
и когда он сеял,
иное упало при дороге,
и налетели птицы и поклевали то.
Иное упало на места каменистые,
где не много было земли,
и скоро взошло,
потому что земля была неглубока;
Когда же взошло солнце,
увяло и, как не имело корня, засохло.
Иное упало в терние,
и выросло терние и заглушило его.
Иное упало на добрую землю
и принесло плод:
одно во сто крат,
а другое в шестьдесят,
иное же в тридцать…
Кто имеет уши слышать, да слышит!..

Пастор замолчал… глядя куда-то вверх.
Вверх – где с протяжным клекотом плыл, высоко над ними журавлиный клин… белый-белый, как уходящие ввысь мученические души…

Истинно, истинно говорю вам:
если пшеничное зерно, падши в землю,
не умрет,
то останется одно;
а если умрет,
то принесет много плода…

… Снежок зашевелился в сумочке… выбрался наружу, вскарабкался, цепляясь коготками, по рукаву курточки на катино плечо… замурлыкал удовлетворенно.
– Тише, тише, Снежок, – глотая слезы, шептала девушка. – Глупый котенок, не урчи так громко… ты разбудишь его. Он спит… он просто спит, Снежок… наш Володька. Или ты поешь… ты поешь песенку, Снежок?.. Я тоже знаю песенку… песню. «Песнь песней»… мы с Володей когда-то пели ее друг другу…

Я сплю,
а сердце мое бодрствует;
вот, голос моего возлюбленного,
который стучится:
«отвори мне, сестра моя, возлюбленная моя,
голубица моя, чистая моя!
потому что голова моя вся покрыта росою,
кудри мои – ночною влагою».
Я скинула хитон мой;
как же мне опять надевать его?
Я вымыла ноги мои;
как же мне марать их?..
Возлюбленный мой
протянул руку сквозь скважину,
и внутренность моя взволновалась от него.
Я встала,
чтоб отпереть возлюбленному моему,
и с рук моих капала мирра,
и с перстов моих
мирра капала на ручки замка.
Отперла я возлюбленному моему,
а возлюбленный мой повернулся и ушел.
Души во мне не стало, когда он говорил;
я искала его и не находила его;
звала его, 
а он не отзывался мне…

Катя тихо пела… мелодично, прижав к груди притихшего Снежка.
– Не надо, Катенька, – мягко остановила ее Элла.
Катя испуганно взглянула на нее.
– Я делаю что-то не так?.. Я ведь никому не мешаю… я просто пою. Это «Песнь песней»… помнишь?

… Большие воды
не могут потушить любви
и   р е к и   не зальют ее…

– Нет, Катя… Не надо.
– Не надо?.. надо… ада, – лепетала Катя. – Ада?!. Это не «Песнь песней», а… «Песнь Ада»?..

День догорел на сфере той земли,
Где я искал путей и дней короче.
Там сумерки лиловые легли.

Меня там нет. Тропой подземной ночи
Схожу, скользя, уступом скользких скал.
Знакомый Ад глядит в пустые очи.

Я на земле был брошен в яркий бал,
Я в диком танце масок и обличий
Забыл любовь и дружбу потерял.

Где спутник мой? – О, где ты, Беатриче? – 
Иду один, утратив правый путь,
В кругах подземных, как велит обычай,

Средь ужасов и мраков потонуть.
Поток несет друзей и женщин трупы,
Кой-где мелькнет молящий взор, иль грудь;

Пощады вопль, иль возглас нежный – скупо
Сорвется с уст; здесь умерли слова;
Здесь стянута бессмысленно и тупо

Кольцом железной боли голова;
И я, который пел когда-то нежно, – 
Отверженец, утративший права!

Все к пропасти стремятся безнадежной,
И я   в о с л е д…

Катя вдруг закричала… словно очнувшись внезапно на миг… вновь повторяя тот самый свой страшный крик – у тела мертвого Вольдемара.
Элла крепко обхватила ее, судорожно прижимая к себе.
Но это была лишь минутная вспышка,  лишь донесшийся, повторяясь эхом, последний отблеск ее сгоревшего уже окончательно мира… отблеск реальности – которой для нее уже не существовало. Ее не существовало – в этом, третьем ее мире – пустынном и непонятном ни для кого, в том числе и для нее самой. Мира бездны – в который она упала со своего взорвавшегося, рухнувшего, исчезнувшего мира…

… И сказал Ему диавол:
Тебе дам власть
над всеми сими царствами и славу их,
ибо она предана   м н е…

Тогда Иисус говорит ему:
отойди от Меня, сатана;
ибо написано:
«Господу Богу твоему поклоняйся
и Ему одному служи»…

И Сатана уже не властен над нами, братья, сестры! – победно гремел над толпой голос Алекса. – Ибо мы уже не принадлежим ему!.. Ибо мы – 

род избранный, царственное священство,
народ святый,
люди взятые в удел,
дабы возвещать совершенства Призвавшего вас
из тьмы
в чудный Свой свет;
Некогда не народ, а ныне народ Божий;
некогда непомилованные, а ныне помилованы!..

Помните же, братья, сестры: лишь

претерпевший до конца  с п а с е т с я ! – 

кричал Алекс. – Мы здесь, мы вместе, Церковь – до конца… Смерть любимого брата еще теснее сплотит нас… Сатана, ты посрамлен – вновь и вновь!.. Ничего у тебя не вышло – наш брат и мертвый смеется над тобой...  Уходи, проклятый! Тут тебе нет места, уходи!..
– Уходи… уйди, Сатана! – в едином порыве исступленно подхватила вслед за пастором Церковь. – Уйди – тут тебе нет места!..
– Уходи… уходи, – едва слышно шептали подрагивающие, ледяные губы Кати… послушно. – Уходи…
Сухие, расширенные глаза девушки безжизненно глядели куда-то, в одну лишь ей видимую точку…
Все стояли – словно вслушиваясь невольно, в наступившей тишине, в топот удаляющихся шагов…
Но все было тихо.
Дьявол, верно, и вправду исчез – не стукнув копытом.
И впрямь – что ему, Сатане, было делать здесь – на кладбище, среди мертвецов?.. Его место среди живых – где-нибудь на сцене, за кафедрой Церкви «Река жизни», например…
А если, не дай Господь, Сатану потурят и оттуда, опять же не беда – на его век и церквей и кафедр еще хватит, – горько усмехнувшись, подумала Элла.
И дураков на веслах, – мог бы добавить, пожелай он, тот же изгоняемый Сатана.
И потоков – молочных потоков с кисельными берегами – несущих к шикарным квартирам с картинами Пикассо и ключами от «мерседесов» на бронированных дверях – в великой и загадочной единой Реке жизни…
Ему хватит.
До самого Армагеддона…

… День догорел на сфере той земли
Где я искал путей и дней короче.
Там сумерки лиловые легли.

Меня там нет. Тропой подземной ночи
Схожу, скользя, уступом скользких скал.
Знакомый Ад глядит в пустые очи.

Я на земле был брошен в яркий бал,
Я в диком танце масок и обличий
Забыл любовь и дружбу потерял.

Где спутник мой? – О, где ты, Беатриче?..

… Потому что участь сынов человеческих
и участь животных – 
участь одна;
как те умирают,
так умирают и эти,
и одно дыхание у всех,
и нет у человека преимущества пред скотом;
Все идет в одно место;
все произошло из праха,
и все возвратится в прах.
Кто знает:
дух сынов человеческих восходит ли вверх,
и дух животных сходит ли вниз, в землю?..

… г д е   ты, Беатриче?..