Владимир Расин.
«Путь из ниндзя».
								
роман.

Остросюжетный проект в жанре криминального триллера.

«Путь из ниндзя».
Роман в двух частях.
			
Часть І – «Alter ego».
		Часть ІІ – «Момент истины».

Действие романа охватывает
период 1945 – 1995 гг. и 
основывается на реальных
событиях.

… Эпохи, события, судьбы… и странное, причудливое их переплетение – в вечном движении единого общего Пути!..
Александр Мелвилл.
 «Зов».

Часть І - «Alter ego».
План. Краткое содержание.

 Накамура Хаттори, последний потомок некогда могущественного древнего клана ниндзя – воинов-невидимок, последний дэн сэнто, наследник окутанного мистической тайной, полулегендарного уже Дома Хаттори – восемнадцатилетним пареньком попадающий, в самом конце войны, в Россию – в составе ночного десанта, сброшенного самолетами уже агонизирующей Японии над советским Дальневосточьем.
 Десант, еще в небе уничтоженный спецбатальонами НКВД, срочно поднятыми и переброшенными к месту высадки из Владивостока.
 Накамура – единственный уцелевший из десанта, приземлившийся и уползающий, под покровом темноты, в спасительные заросли – волоча за собой парашют и простреленную навылет ногу.
 Машка Звягинцева, семнадцатилетняя местная девчонка, отправившаяся, утром следующего дня, в лес за грибами и ягодами – подспорьем к скудному военному столу – и наткнувшаяся на впавшего в беспамятство раненого японца.
 Накамура – доставленный Машкой, в виде личного военнопленного, на волокушах к себе домой и спрятанный ею пока на сеновале – подальше от глаз отца и недремлющего НКВД.
 Тайком выхаживающая своего пленного японца Машка.
 Любовь – странная и непрошенная, возникающая вскоре между русской девушкой и японским парнишкой-солдатом.
 Пленение – окончившееся тем, что добровольно явившийся, после выздоровления, с повинной в органы госбезопасности Накамура был великодушно прощен и предоставлен, по причине недавней капитуляции Японии, отправляться себе на все четыре стороны.
Накамура, однако, отказывается от депортации на родину – у них с Машкой уже готовится появиться ребенок…
 Накамура – обращающийся в соответствующие органы с просьбой остаться в России.
Удовлетворенная просьба Накамуры.
 Скромная свадьба Накамуры и Машки.
Накамура, начинающий обживаться в поселке – устраивающийся работать кузнецом в совхозную кузницу и приобретающий вскоре уважение всего поселка – как примерный муж и заботливый отец, справедливый и отзывчивый односельчанин и – редкостью для российской среды обитания – человек характера трезвого и к спиртному равнодушного почти совершенно.
 Вошедшая в спокойное и, казалось, незыблемое русло жизнь Накамуры – пришедшаяся по душе работа, удавшаяся личная и общественная жизнь и – очередным счастливым этапом-событием – рождение Соньки, Соньки-сакуры – как ласково прозвал дочь любящий ее до беспамятства Накамура.
Ушедшая вглубь сокровенная сущность Накамуры – сущность совершенного воина, воина на Пути, последнего хранителя древнего Знания Дома Хаттори – сущность, растворившаяся, казалось, уже безвозвратно в бездонных глубинах его подсознания…
Годы – все летящие и летящие сквозь него незаметно.
Сонька-сакура – так же незаметно вырастающая в нескладного ершистого подростка, а затем – в улыбчивую прелестную девушку.
Замужество Соньки – принесшее Накамуре внука, крохотного пищащего Славку.
 Тихое счастье Накамуры – внезапно оборвавшееся так страшно и безвозвратно…
Отправившиеся как-то за ягодами в лес, оставив маленького Славку на попечение деда и бабушки, Сонька и ее юный муж.
Обеспокоенный их затянувшимся отсутствием Накамура – отправляющийся на поиски…
Кошмарная картина, представшая перед ним – мертвые растерзанные тела зятя и дочери, убитых бегущими из лагеря матерыми рецидивистами-уголовниками…

… Он увидел их сразу… и как-то внезапно – Соньку и Кешку, лежащих ничком на траве, почти рядом друг с другом… остановился на миг в недоумении… и так же внезапно все п о н я л.
Он прикрыл на мгновенье глаза… миг спустя вновь открыл их… и пошел прямо к ним – уже зная, к а к и м и  он их сейчас встретит… 
К дочери он подошел, сцепив зубы, первой… бережно перевернул бездыханное, уже остывающее тело… заглянул в широко распахнутые болью и ужасом глаза… и надолго задержал взгляд.
Ни один мускул не дрогнул на бесстрастном, как обычно, лице Накамуры… он смотрел, просто с м о т р е л  – в мертвые глаза его дочери – подсознанием – словно напитывая его виденным… и предоставляя ему действовать дальше…
Протянув ладонь, он положил ее на холодные веки девушки… повел ладонь вниз… чуть помедлил, убрал. Глаза уже не открылись…
Накамура бесшумно поднялся… и продолжил осмотр.
Их долго насиловали и избивали, перед тем, как убить – обоих, это Накамура понял сразу же. Муж, видно, пытался отбиваться – но что он мог сделать, юный парнишка – против трех зрелых, поднаторевших в убийствах мужчин?.. И все  же не убежал, – с горьким удовлетворением подумал вдруг Накамура. – Не побежал… а защищал свою Соньку, заранее уже зная, чем все кончится. И насиловали его уже мертвого – это тоже отметил Накамура… просто, не по потребности, а лишь вымещая злобу… перед тем, как перейти с насилием уже к Соньке – которую убили уже п о с л е…
Накамура бросил взгляд по сторонам… увидел средних размеров деревце… быстро вытащил прихваченную веревку, забросил ее, зацепив, за одну из ветвей, с усилием подтянул, обмотал конец веревки вокруг торчащего у ног пня.
Перенес к наклоненной ветке тела зятя и дочери, соединил их, связав вместе – противоположным концом той же веревки – лицом к лицу, вдоль всей линии тел, пристроил, приподняв, на ветку… и начал медленно послаблять веревку. Ветка, разгибаясь и поднимаясь, плавно уходила вверх, унося на себе свой страшный и скорбный груз, недоступный теперь ни зверью, ни тем, кто идет уже по нему, этому следу… Свернув остающийся конец веревки в кольцо, он забросил его на ту же ветку… отойдя, придирчиво все оглядел. Следов не осталось – и груз, и веревку надежно укрыла листва…
Накамура вытащил из кармана несколько смятых папирос… быстро осмотревшись, сорвал кустик какой-то, одному ему известной травы, отделил от него несколько венчиков. Разложив на траве носовой платок, растер соцветья в пыльцу и тщательно перемешал с выбитым из папирос табаком. Собрав в горсть образовавшуюся смесь, он разбросал ее вокруг дерева. Теперь собаки идущих по следу групп поимки ничего здесь не обнаружат и, свернув, помчатся в сторону – по навязываемому сейчас им пути, уводя преследователей от пути, которым пошли убийцы. И которым сейчас пойдет он сам, Накамура…

 Настигнутые убийцы.
Страшная месть Накамуры, вершащего над убийцами кошмарный и праведный суд…

… Он двигался все тем же странным скользящим шагом – почти приникнув к земле, полузакрыв глаза… и все же ощущая происходящее вокруг него. Двигательные центры перемещали тело автоматически, ведомые подсознательными импульсами, сознание вновь было отключено, бодрствовала лишь какая-то крохотная часть его – нацеленная на удержание следа – следа, источающего зловоние немытого тела и металла…
В какой-то момент подсознание мягко остановило движение, заставляя тело припасть к земле и вжаться в нее. Накамура, ощутив импульс-толчок в сознание, очнулся – приходя в себя и широко распахивая глаза.
В десятке шагов от него, на поляне, вокруг небольшого костра сидело несколько мужчин. Обоняния Накамуры вновь резко и тошнотворно коснулся запах следа, которым он шел – сгустком, квинтэссенцией его…
Они, – понял Накамура.
Они, – отчетливо и бесстрастно подтвердило ему подсознание.
О н и…
Какой-то миг Накамура рассматривал их – убийц его дочери… словно впечатывая ненавистные облики внутрь себя – выжигаемым отпечатком.
Их было трое.
Двое сидело вокруг костерка, благодушно и изредка перебрасываясь короткими отрывистыми фразами, а третий, согнувшись над едва видимым пламенем, поджаривал на самодельном вертеле зайца – вытащенного по пути, скорее всего, из чьей-то ловушки, – предположил Накамура… всмотрелся. Догадка оказалась правильной – капкан, с коротким обрывком цепи, лежал рядом с костерком – захваченный, очевидно, и как оружие…
Накамура усмехнулся… неторопливо поднялся. И направился к костерку. Более он не таился – надобности уже не было…
Они увидели друг друга одновременно – беглецы-убийцы и Накамура, остановившийся в двух-трех шагах от костра.
Их внезапный переполох так же быстро и улегся – при виде одинокой безоружной фигуры Накамуры.
Один из них, очевидно, главарь, с облегчением и насмешкой оглядел тщедушную фигурку, застывшую перед ними и немигающе глядящую перед собой раскосыми прищуренными глазами.
– Должно быть, удэгеец или нанаец, – предположил он. – Тут этой рвани много обитает. Эй, ты, обезьяна! – повысил он голос. – По-русски понимаешь? До станции еще далеко?..
Накамура все так же молчал – неподвижно стоя и глядя на них. И  г о т о в я с ь…
– Он, часом, не глухонемой? – предположил один из бандитов. – Слышь, Вавила?..
– Сейчас проверим, – хохотнул главарь… пошарил ладонью в траве. И вдруг резко выдернул руку. В лицо Накамуре летел разжатый капкан… подобно какой-то хищной рыбе – с широко разведенными створками-челюстями, усеянными острыми зубцами и извивающейся сзади цепью-хвостом. Накамура не шелохнулся. Капкан пролетел в каких-нибудь нескольких сантиметрах от виска, тяжело упал сзади в траву.
Бандиты недоуменно переглянулись… недоуменно и встревоженно.
– Не боится… и не уходит, – один из беглецов, коренасто-поджарый, одноглазый, вопросительно посмотрел на главаря. – Не уходит. И чего ему надо?.. Как думаешь, Хряк?..
– Я почем знаю, – прохрипел главарь. – Я хоть и Хряк, а по-нанайски не хрюкаю... Хочешь, спроси его ты, Кривой. Эй, Вавила, что там с зайцем – скоро поспеет?.. Шамаем и уходим – времени рассиживаться нет…
Одноглазый злобно смотрел на пришельца.
– Эй, нанаец… тебе чего надо-то?..
Накамура шагнул вперед. Они, переглядываясь, не пошевелились… еще не понимая…
Они так и не поняли, что же произошло… и как именно это произошло – ощутив себя вдруг беспомощно распростертыми на траве… тела их словно сковала судорога, оцепеневшие конечности отказывались повиноваться. Глаза лежащих бандитов с ужасом глядели на Накамуру. Накамура опустился на корточки рядом с первым из них – с раскинутыми широко в стороны ногами в грубых стоптанных башмаках. Пальцы Накамуры коснулись стопы – у основания… легкий, неуловимый щелчок – и ступня, хрустнув перебитой костью, бессильно и нелепо повисла на сухожилиях. Миг спустя раздался новый щелчок – и вторая ступня повисла точно так же. Накамура поднялся… подошел к следующему. Глаза беглецов со всевозрастающим, уже каким-то животным ужасом наблюдали за происходящим. Убийцы сами, они не боялись смерти, в том или иной обличье сопровождавшей по жизни каждого из них – смерти, глядящей на них то из дула автомата часового на вышке, то из ножа такого же собрата-уголовника… смерть, смерть, смерть – они не боялись ее, почти слившись, свыкнувшись уже с ней. Но сейчас готовилось нечто неизмеримо более страшное, чем обычная смерть – деловито и неотвратимо – они вдруг поняли это… и содрогнулись.
Перебив ступни последнему, Накамура поднялся. Он не был ни жесток, ни кровожаден – просто з д е с ь, уже помимо него, властно действовала воля его подсознания – недремлющего и бессменного куратора воина на Пути – по внедренному, впечатанному в него едва ли не с мига рождения железному постулату: «За подобное воздавать только подобным»… И, перебивая бандитам ноги, он вовсе не калечил их, нет – он лишь уравнивал положения, просто уравнивал положения – низводя их до уровня беззащитных юных девушки и паренька…
Накамура расстегнул куртку… достал еще одну веревку – тонкую и очень длинную, засунутую за пояс… две эти веревки – вот и все, что он сумел, не вызывая пока смутных предчувствий жены, захватить из дома… сложив эту вторую веревку втрое, разрезал ее – на три равных отрезка, длиной едва ли не по десять метров каждый. Завязав на концах этих отрезков петли, он вновь направился к лежащим. Накинув петли им на шеи, он затянул эти петли потуже… и все же достаточно свободно для того, чтобы дышать. Дышать – и воспринимать. И, зажав свободные концы отрезков в кулаке, пошел к возвышающемуся в центре поляны огромному дереву. Убийцы, властно влекомые железной рукой, послушно ползли на перебитых конечностях следом – словно стая изловленных и ведомых на расправу бешеных псов…
К бандитам постепенно возвращался дар речи… или это Накамура возвращал его им – поступательно действуя по все той же кошмарной, вводимой сейчас им в действие   с х е м е ?.. 
– Ты чего задумал-то, сука? – с ненавистью и ужасом прохрипел их главарь. – Убить?.. Так убивай, не томи душу – сразу…
С таким же успехом можно было взывать к мертвецу… да он и был им сейчас, мертвецом – Накамура… сознание, отпускаемое, вновь отплывало куда-то… к чему оно? Холодные и неумолимые программы подсознания сделают все и сами – в том числе и то, на что бодрствовавшее бы его сознание никогда не отдало бы приказ, содрогнувшись от ужаса и отвращения. Ж и в о м у  ему это было бы не под силу – лишь мертвому…
У б и т ь ?..
Накамура, уже отсутствующе, усмехнулся – наивности предположения.
Предстояла не смерть, а воздаяние – «подобным за подобное» – в котором смерть была лишь последней, завершающей точкой – желанной и благословенной…
Он отошел – от привязанных к стволу дерева на длинных ошейниках-поводках бандитов. И, подняв лицо к небу, завыл – тоскливо и исступленно…
– Тронулся он, что ли? – превозмогая невыносимую боль в перебитых конечностях, простонал один из бандитов… вопрос так и остался без ответа – остальные лежали, уткнув лица в траву… – Ты тронулся, гад… гад… гад? – отчаянно закричал он Накамуре… его полубезумный взгляд, мутнеющий от ужаса и боли, вновь уткнулся в холодный, безжизненный взгляд мертвеца. – Ты… тронулся? – прошептал он, холодея – от какого-то страшного предчувствия, теряясь взглядом в пустых впадинах глазниц, слепо глядящих на него с черепа со сползающей кожей, голого черепа – хохочущего ему прямо в лицо неподвижно застывшим оскалом.
Начинался второй акт – разворачивающейся жуткой, кошмарной, неестественно неправдоподобной, леденящей кровь трагедии…
– Сейчас они придут, – ответ Накамуры в точности повторил его взгляд – такой же безжизненный и неумолимый.
– Кто… придет?
– О н и.  Такие же, как вы…
Взгляд убийцы судорожно зарыскал по окоему поляны… оцепенел вдруг – уткнувшись в нечто. Из полуразомкнутых губ вырвался стон – нового ужаса и отчаяния…
Накамура молчал.
Он и не оборачиваясь знал, что там, за его спиной, увидел убийца.
Волки… там стояли волки – привлеченные, призванные его воем.
Три огромных самца – со вздыбленной холкой и стекающей с мощных желтых клыков пеной.
Накамура снова завыл… э т о т  вой его уже не походил на прежний – в нем бушевали призывная нега и сладострастие, в этом новом, несущемся над поляной вое…
Волки неспешно шли к сжавшимся у дерева людям – разделяясь…
Передний волк подошел к главарю… осторожно коснулся его плеча массивной лапой… бандит рванулся и на четвереньках побежал вокруг дерева – на удерживающей его веревке-петле.
В два прыжка волк догнал его, впился зубами в одежду, раздирая ее на клочья, перевернул на живот, упирая сзади лапы в плечи и вжимаясь в обнаженное тело…
Миг затишья… жуткого преддверия ожидания… ожидания чего-то дикого, кошмарного, противоестественного. Затишья – взорвавшегося вдруг страшным, нечеловеческим криком истязаемой плоти – вдавив в плечи мощные когтистые лапы, волк насиловал извивающееся, вздрагивающее под ним обнаженное трепещущее тело…
К крику первого несчастного тотчас же присоединились такие же отчаянные, изнемогающие от невыразимой, нестерпимой боли крики двух остальных, яростно насилуемых волками – каждый  с в о и м.
Накамура присел на корточки – отрешенно и безучастно наблюдая… казалось, до него вовсе не доносится ничего, ни один мускул не дрогнул на его худощавом смуглом лице.
Этот ад длился около часа – ритмично то затихая, то возобновляясь вновь… наконец, крики стали постепенно слабеть, переходя в хриплые стоны…
Накамура так же неспешно поднялся… и поляну вновь огласил волчий вой…
Хищники, отпрянув от своих жертв, насторожились. Густая шерсть на мощных холках начала медленно приподниматься… из глоток вдруг вырвалось сдавленное длинное урчание.
Вой повторился – командой… подчиняясь сигналу, волки бросились к жертвам – начиная третий и завершающий акт разыгравшейся на поляне трагедии…
Человеческий крик повторился – еще более страшный и невыносимый – клыки волков с лязгом смыкались на ногах обреченных… послышался хруст неторопливо разгрызаемых костей. Этот строенный крик так же постепенно переходил в стон… стон, затихший, наконец, окончательно, когда волки, урча, поедали уже внутренности, растягивая их по поляне – еще живых, содрогающихся тел…
Через полчаса все было кончено, не оставив никаких следов – волки сожрали даже пропитанные кровью веревки и тщательно вылизали траву. И, оглядев напоследок поляну, тяжело потрусили обратно в перелесок.
Накамура повернулся.
И пошел по  о б р а т н о м у  следу – так и не оглянувшись…

 Все продолжающиеся удары Судьбы – лишь усыпляющей дотоле, как казалось, мнимой благосклонностью Накамуру…
Вскоре сошедшая, вслед за дочерью и зятем, в могилу Мария, его Машка – так и не сумевшая оправиться от горя.
Накамура, остающийся с пятилетним Славкой – последним и единственным осколочком, оставшимся ему от так недавно еще многоголосой и дружной славянской семьи Накамуры.
 Бессонная ночь Накамуры – над маленьким спящим Славкой.
Ожившая и стремительно возвращающаяся, уже не уходя, его сокровенная сущность – сущность хранителя древнего Знания Дома Хаттори.
Зреющее решение Накамуры – сотворить из внука совершенного воина, передав ему это Знание, собранное в Комплексе ниндзюцу и Кодексе Пути Дома Хаттори – наследником и правопреемником которого предстояло отныне стать Славке…

… Накамура, ссутулившись, сидел на крыльце – сумрачно глядя на ползающего у его ног, что-то лепеча про себя, Славку… бесстрастное, как обычно, лицо его не выражало ничего – обманчивой внешней вуалью… изнутри же это лицо, под маской привычной невозмутимости, искажено было гримасой боли и запоздалого раскаяния…
Почему он не открыл Путь своей дочери? – в тысячный раз мучительно задавал себе этот вопрос Накамура. – Почему… почему?.. Тысячной доли того, чем он владел и чему обучил бы ее, хватило бы, чтобы стереть в пыль этих, встретившихся ей на пути подонков… и еще десятки таких, как они. Но он утаил от нее Путь… почему? Почему?.. Потому, что она была женщиной, всего лишь юной и хрупкой женщиной – и оттого в его сердце змеей вкралась предательская жалость?.. Вкралась, заползла… и ужалила – так больно и неизбывно. Жалость?.. Жалость к дочери… женщине?.. Но разве не было в Доме Хаттори, в многовековой истории его Дома, женщин-ниндзя, женщин-воительниц – таких, как Тие Хаттори – некогда в одиночку овладевшей, в году тысяча сто восемьдесят шестом, замком сегуна Минамото-но Еримото… или Идзуни Хаттори, или знаменитая Ениту Хаттори, величайшая из них всех – дева-воин по прозвищу «Ночь Японии», которую никто никогда не видел в истинном ее обличье, но о которой говорили, что она прекрасна в любви, как распускающаяся ветка сакуры и ужасна в гневе, как пришедшая на рассвете цунами. И, плененная однажды, обманом, одним из князей рода Ходзе, она коварно подарила ему свою ночь – перед тем, как принять спрятанный в одном из зубцов ее гребня яд… ночь, после которой ее повелитель совершил харакири, поняв, что никто и никогда не даст уже испытать ему подобную… Такова была месть Ениту, девы-ниндзя из рода Хаттори…
Накамура сдавил кулаками виски… едва слышный стон вырвался сквозь плотно сжатые губы.
Почему… почему? Почему он пожалел ее, слабую юную девушку – не дав ей начать, хотя бы начать познавать Путь… пожалел ее – или себя? Нет… он пожалел себя – не желая продолжения Пути – в ней. И вырвавшийся наружу, в итоге, Путь жестоко отомстил ему… и кто знает, на  к о м  теперь закончится его месть…
Накамура содрогнулся… в страхе пошарил вокруг себя глазами, судорожно прижал прикорнувшего возле него, прижав головенку к его колену, Славку.
Кто знает, на  к о м  закончится его месть?..
И осознание неотвратимости собственной смерти впервые в жизни ужаснуло Накамуру – тем, что явившись не вовремя, она оставит маленького Славку совсем одного – в этом жестоком безжалостном мире, в котором нет места слабым или бессильным… оставив – как новорожденного котенка у тела умершей матери…
– Ватаси-ва о-нака-га сугимасита…
– Нани? – он встрепенулся… стряхивая мучительные, неотступно терзающие его размышления.
– Я  есть хочу, – жалобно повторил малыш.
Накамура очнулся… оглядываясь. Вокруг была уже глубокая ночь.
– Сейчас, Славка… сейчас…
Подняв ребенка на руки, он нащупал на ступеньке кувшин с молоком, тяжело поднялся и пошел в дом…
… Славка давно уже сладко посапывал во сне, накормленный и успокоенный, а Накамура все сидел возле его кроватки, задумчиво глядя на лицо малыша, так походящее на лицо его Соньки-сакуры в детстве – те же черты… но почти ничего уже от него, Накамуры, не передалось его внуку. Даже глаза – то единственное, что унаследовала от него его Сонька, в Славке были уже размыты и почти разглажены – новой, очередной, влившейся в него кровью… но не совсем – Накамура все же смог разглядеть неуловимый, едва ли и заметный характерный разрез его собственных глаз… всего лишь намек, слабый контур их, отголосок…
Но, почти несходные друг с другом внешне, они так же разительно еднились сущностью внутренней – Накамура с удивлением и удовлетворением угадывал в Славке – все теми же слабыми, едва намечающимися еще контурами – черты его собственного характера.
Сонька знала по-японски едва ли несколько слов – большую часть времени, по природной сущности девочки, проводя возле матери.
Славка же тянулся к мужскому началу – по той же природной своей сущности – и, так рано лишенный отца, инстинктивно тянулся к деду –  н а ч а л у,  которое ему оставалось, бессознательно перенимая, впитывая многое от Накамуры. К пяти своим годам Славка уже прекрасно владел родным языком Накамуры – и бабка Мария порой останавливала их оживленную болтовню на японском, не в силах разобрать в ней ни слова. Но и не только это… Накамуре уже виделись в крошке-внуке стойкость, трудолюбие и упорство, так присущие ему самому – главные задатки воина на Пути – качества, без которых – выработанных или врожденных – невозможно ступить на Путь и следовать по нему…
Славка спал… а Накамура все сидел и сидел, сгорбившись, возле него, вперив сквозь Славку невидящий, вновь ушедший в его подсознание взгляд… взгляд, остановившийся на какой-то незримой, одному ему видимой точке.
Взгляд – начавший приобретать осмысленность, лишь когда стекол окон коснулись первые, робкие еще лучи рассвета… они словно пробудили его, этот холодный, застывший взгляд Накамуры… согрели, оживили его.
Взгляд… уже новый, осмысленный, уверенный взгляд – устремленный Накамурой на безмятежно спящего внука.
Взгляд – означающий для Славки  н а ч а л о.
Начало – открывающегося для него отныне  П у т и…

 Начинающееся обучение Славки – адепта-воина на Пути – растягивающееся на долгие годы – поэтапное, глубокое, всестороннее – освоение все новых и новых техник и методик комплекса ниндзюцу, собранных в отшлифованном за столетия до совершенства Кодексе сокровенного Знания Дома Хаттори…
Прыжки через препятствия, балансирование на высоте, техники бесшумного передвижения как по горизонтальным, так и по вертикальным плоскостям, методики «невидимости» и маскировки, виды вооруженного и безоружного противостояния, способы владения метательным, лезвийным и подручным оружием – ничего не упускал в процессе обучения предусмотрительный Накамура, ставший для Славки заботливым, любящим воспитателем-опекуном и, одновременно, неумолимым и требовательным сэнсэем-наставником…

Ко – общее название класса японских боевых когтей. Подразделяются на сюко – ручные когти – и асико – когти, крепящиеся к подошвам ног.

… Славка снова зацепился за веревку… и вновь шлепнулся, растянувшись на мягком соломенном мате-татами, сплетенном и заботливо подложенным Накамурой под очередной тренажер – теперь это была веревка, натянутая, невысоко над землей, между двумя кольями… длинная и шелковистая на ощупь нейлоновая веревка, через которую Славка и прыгал, чередуя комбинации и положения прыжков – прямо, боком, спиной вперед – очередной, вырабатываемый сейчас им с Накамурой навык, жизненно необходимый впоследствии воину-невидимке… навык, позволяющий автоматически преодолевать препятствия, которые невозможно обойти иначе, как только перепрыгнув…
Но учение продвигалось что-то туговато. Шлепнувшись в очередной раз, малыш покусал губы, чтобы не расплакаться от злости и огорчения… все же сдержался. И поднял глаза на Накамуру – бесстрастно наблюдающего как за падениями, так и за удачными прыжками…
– Не получается, – виновато констатировал Славка.
– Не получается, – согласился Накамура… и внутренне вздохнул, давно уже поняв, в чем тут кроется дело…
Вместо классической веревки, на которой когда-то обучали его самого – веревки из прочной шершавой виноградной лозы, оставляющей, при соприкосновении, кровоточащие болезненные следы, он, пожалев Славку, натянул обычную, безвредную при зацепах нейлоновую веревку.
Пожалев?..
Накамура вздрогнул – вдруг явственно увидев холодную и презрительную усмешку Пути.
П о ж а л е в?..
Однажды он уже пожалел одно свое дитя – не сумевшее противостоять на Пути… и жалость эта убила его. Жалость, обернувшаяся невольным коварством и смертью…
Очень трудно противостоять на Пути даже воину закаленному… но еще более невозможно противостоять на нем воину неопытному, изнеженному неуместной жалостью… Только теперь Накамура понял отточенную веками мудрость ведения ниндзюцу – где жестокость оборачивалась впоследствии состраданием, а изнуряющие, многочасовые тренировки – возможностью выжить, следуя по Пути… выжить – и победить… только теперь это начинал запоздало понимать Накамура – смысл и сущность кодекса ниндзюцу – спохватившись и решив более не отступать от его Постулатов ни на йоту…
– Теперь получится, – сказал Накамура – натянув между кольями отрезок виноградной лозы и пинком ноги отшвырнув мягкий мат в сторону. – Теперь получится, – повторил он… и кивнул на снаряд. – Продолжай…
Славка недоверчиво подошел к веревке… коснулся ее поверхности пальцем, провел… внезапно отдернул, с вопросительным недоумением оглянувшись на деда.
– Продолжай, – бесстрастно повторил Накамура.
Славка нерешительно прыгнул… раз, другой… и вновь, зацепившись, упал. Но теперь это падение было куда болезненнее и ощутимее – на лодыжке ребенка сразу же закраснела вспухшая полоса, а локоть, уткнувшийся вместо рыхлой соломы в твердую землю, саднил нестерпимо. Славка вскрикнул… потер ушибленный локоть, кривя губы от боли, оглянулся на деда.
– Продолжай, – вновь холодно повторил Накамура.
– Больно же! – закричал малыш… испуганно и опасливо глядя на сменившуюся веревку.
– Значит, не зацепляйся, – отчужденно откликнулся Накамура. – Продолжай, – резко, отрывисто бросил он… почти приказом.
Славка, вздохнув, продолжил прыжки… но теперь куда более старательнее и осмотрительнее. Все же вспухающие багровые полосы время от времени появлялись на почти обнаженном теле Славки… но теперь Накамура смотрел на эти полосы спокойно – каждая полоса – это отведенный впоследствии след меча на Пути – невидимой и неумолимой катаны Судьбы…

Бо, дзе – общее название класса японских боевых шестов.

… – Дедушка… ты знаешь, кто убил моих маму и папу? – внезапно спросил как-то малыш… в упор глядя на Накамуру.
Ни один мускул не дрогнул на бесстрастном, как обычно, лице Накамуры.
– Нет, – ровно сказал он. – Я этого не знаю. Но я знаю, что это были не люди, а звери… хуже зверей.
– Почему ты не догнал их? – выдохнул вдруг мальчуган – с внезапным отчаянием и болью – это, созревшее вдруг подспудно, выстраданное и вырвавшееся. – Почему ты не догнал… и не покарал их, дедушка?.. Почему?
– Наверное, потому, что уже слишком стар, – негромко сказал Накамура… опуская голову. – Я был уже слишком стар – для этого… и в этом-то все и дело.
Славка все так же неотрывно смотрел на деда… зрачки ребенка вдруг болезненно сузились – от жалости и сострадания к нему, единственному, оставшемуся у него родному существу.
Тройное горе, внезапно навалившееся на Накамуру, и впрямь неузнаваемо изменило его – и за какой-то месяц из крепкого сорокалетнего мужчины Накамура превратился едва ли не в старика. Накамура никогда и никому не жаловался на свое горе – ни жестом, ни словом не обмолвившись о творящемся в его душе… и все же он не был властен над собственной внешностью – выдававшей непрошенно его с головой…
– Я найду их, – вдруг сказал Славка. – Я найду, встречу их… когда-нибудь. Встречу и сотру с лица земли – потому что они не имеют права жить.
– Да, – без тени улыбки подтвердил Накамура. – Конечно… когда-нибудь ты встретишь их – непременно… этих зверей. Их – или таких же… подобных. Но ведь этого еще слишком мало – лишь встретить. Встретив, ведь нужно что-то противопоставить. Силе – силу, изощренности – изощренность… беспощадности – беспощадность. Лишь тогда ты сумеешь превратить эту встречу в возмездие, а не растерзание – очередной жертвы этих зверей…
– Я стану таким, – тихо, непреклонно сказал малыш. – Я стану – таким же сильным, как ты… как  о н и.
– Да, – вновь подтвердил Накамура. – Ты станешь – таким же сильным, как они… даже в тысячу, много тысяч раз сильнее, сравнявшись с любым из них, неизмеримо поднявшись над ними в искусстве и способности противостоять. И вот тогда-то ты и встретишь их – для возмездия. А я помогу тебе… я помогу тебе – стать таким, как ты хочешь…
… Они никогда более не возвращались к этому эпизоду – словно по какому-то молчаливому уговору, но происшедшее еще более сблизило их – теперь уже словно спаянных одной их общей трагедией… и стремлением не допустить трагедии очередной – и в этом каждый из них старался по-своему…
Накамура все так же упорно и неотступно прививал Славке восприятие Пути – и способность впоследствии идти по нему – обученным и совершенным в неуязвимости и искусстве противостояния воином. Обучая Славку, он невольно повторял себя снова – в этих бесконечных тренировках-этапах, не изнуряющих его, а напротив – заставляющих как-то забыться, отвлечься – от того, чего невозможно забыть… и о чем так же невозможно думать не переставая – чтобы не разрушить, в итоге, собственную психику или сойти с ума. И, обучая, он на какое-то время забывался и словно молодел – выполняя все упражнения со Славкой на равных.
Острый глаз малыша моментально это подметил – и, стараясь продолжить эту происходящую с его дедом радостную метаморфозу, Славка выкладывался изо всех сил – вновь и вновь настойчиво выдавливая на лице Накамуры сдержанную удовлетворенную улыбку…
Но в немалой степени этому способствовал все же и неотступный подсознательный страх – страх потерять последнее из того, что любишь больше всего на свете…
И этот же подспудный, неотвязный страх цементировал волю и самодисциплину – Славка добровольно перенял на себя часть необременительных для его возраста обязанностей по дому, а отправившись через год в свой первый класс, из школы являлся только с отличными оценками и неизменными похвальными записями в дневнике – в конце каждой учебной недели…

Кусари – общее название класса японских боевых цепей.

… И все же, обучая и тренируя, Накамура старался по возможности вводить в тренировки и элементы игры – разнообразя этот процесс и делая его увлекательнее для Славки. Нет, он не решался уже вводить в отработанную, отточенную и отшлифованную за многие века железную схему классического Кодекса ниндзюцу его Дома какие-то новшества и послабления – но он, по мере возможности, пытался разнообразить этот процесс – применительно к восприятию девятилетнего ребенка. Импровизации и новшества отнюдь не противоречили процессу, наоборот – они ему помогали – как раз этими своими изначальными установками на игру, именно на игру – за увлекательным и увлекающим Славку участием в которой таилась все та же железная Схема.
… Какая разница, в каком виде ты дашь нуждающемуся лекарство, – не раз говаривал им, малолетним своим ученикам, Исидо-сан, сэнсэй-наставник Дома Хаттори, – в чистом ли его виде, либо разбавленным медом. Ведь конечной целью есть как раз то, чтобы лекарство это было воспринято и усвоено…

Кама – общее название класса японских боевых серпов.

… Они двигались параллельно – невидимо и бесшумно… Накамура, почти скользя над землей, ощущал, как рядом, в кромешней тьме, так же неслышно скользит и его внук – почти напротив него, на расстоянии нескольких шагов за ветвями деревьев…
… шли параллельно, но каждый своей техникой шага – Накамура скользил нуки-аши, «скрытым шагом», Славка же передвигался в технике тоби-аши, технике «летящего шага» – с учетом ширины шага каждого из них общая скорость передвижения приблизительно совпадала…
Отрабатывалась методика бесшумного передвижения, оптимальным временем для усвоения которой было именно время ночное.
Накамура и в этот этап постарался ввести все те же элементы игры: у каждого из них на сгибе локтя висела сумочка с сухими прошлогодними шишками – едва лишь эта требующаяся бесшумность кем-нибудь из них нарушалась, с противоположной стороны в сторону раздающегося хруста или треска тотчас летела шишка… чаще со славкиной. Это приносило сразу две выгоды – не давало угаснуть заинтересованности к тренировке и попутно вырабатывало в Славке зачатки умения поражать цель, сокрытую в темноте – на звук…
Они шли – чутко прислушиваясь к происходящему по сторонам, следуя вдоль этой неширокой, разделяющей их полосы, сохраняя дистанцию ее неизменной – не отдаляясь, относительно ее, друг от друга, но и не сближаясь…
Временами Накамура терял ощущение присутствия внука… и это радовало его – тренировки явственно не проходили впустую…
Нога Накамуры, мягко переносимая через очередной предательский сучок, вдруг в нерешительности зависла – словно колеблясь… так же мягко вернулась назад. И плотно вдавилась ступней в сучок – даже зажмурившегося от такого святотатства над всеми канонами ниндзюцу Накамуры. Сучок хрустнул под подошвой подобно выстрелу – на весь лес, как показалось Накамуре… В следующий же миг ему в висок мягко стукнулась слева шишка и раздался оглушительный торжествующий славкин вопль – к которому Накамура, внутренне усмехаясь, тут же присоединил и свой ответный.
Славкин вопль тотчас замолк.
– Не больно, дедушка? – сразу же виновато-участливо раздалось рядом, из мрака – все так же невидимое.
– Нет, – смущенно-досадливо прокряхтел из того же мрака Накамура, улыбаясь уже откровенно – в темноте, да еще за завесой из листьев Славка не мог разглядеть выражение его лица. – Нет… Просто это я сильно испугался… от неожиданности…
Послышался веселый невидимый славкин смех.
– Ты же под ноги смотри внимательнее, – укоризненно заметил из темноты мальчуган.
– Я и смотрю, – принялся оправдываться Накамура. – Но разве я виноват, что тут столько сучков!
– У меня их не меньше, – тут же возразил малыш.
– Меньше, меньше, – все кряхтел досадливо Накамура. – В целых два раза, наверное, меньше…
– Ну, так давай поменяемся дорожками, – тут же готовно предложил Славка.
– Ты знаешь, давай, – вздохнув, согласился Накамура. – А то и у тебя уже, наверное, шишки кончились… и у меня уже лоб болит.
– Еще штуки четыре есть, – простодушно сообщил Славка… пошуршав в своей сумочке.
– Ну, значит, соединяемся. Отдохнем и продолжим. Заодно и подкрепимся…
Славка бесшумно возник из темноты… локоть Накамуры ощутил вдруг теплое прикосновение…
Накамура нащупал в своей сумке свечу… зажег. Установил ее на траве, расстелил платок, разложил еду. Они подкрепились.
– Так что, меняемся тропинками? – вновь предложил азартно Славка.
– Меняемся, – решительно подтвердил Накамура. – А я тебе за это шишек отсыплю. У меня они – сорэ-ва маттаку хэн дэс! – почему-то почти не тронуты…
И Накамура – второй раз за сегодняшний вечер – вдруг весело рассмеялся…

Яри – общее название класса японских копий и метательных дротиков.

… С первыми лучами рассвета, как и обещал Накамура, они отправились в лес.
На этот раз, к удивлению Славки, Накамура не захватил с собой никаких обычных приспособлений… даже сумка с привычными шишками так и осталась висеть на гвозде, возле выхода – у самых дверей красивой деревянной веранды с разноцветными стеклами, искусно смастеренной, уже после покойного тестя, все тем же неутомимым в труде Накамурой…
– Разве мы не будем сегодня тренироваться? – с недоумением спросил Славка.
– Нет, – сказал Накамура. – Сегодня мы тренироваться не будем.
– А что же мы будем делать?
– Ходить, – невозмутимо пояснил ему Накамура.
– Ходить?.. Просто ходить?
– Да. Просто ходить. Ходить… и познавать окружающий нас с тобой мир…
… Ибо приходило, наступало для Славки, попутно со все так же продолжающимся познанием Кодекса ниндзюцу, Комплекса боевого противостояния, и время начала познания иного, познания не менее важного – начала познания основ философии и сущности Пути и места воина на этом Пути – вторую неотъемлемую часть мировоззрения путников-ниндзя… часть, без которой не мог состояться будущий воин-невидимка…
И Накамура, начиная вводить своего питомца в эту бездонную и бесконечную по глубине мысли концепцию – концепцию Пути – благоразумно начинал с основного, простейшего, не касаясь пока сокровенного, главного, не упоминая пока даже понятия этого – ниндзя… ниндзя – совершенного воина-путника, которым Славке когда-нибудь предстояло стать неизбежно – по преемственности и праву последнего хранителя великого Знания – исчезающего, со смертью Накамуры, Дома Хаттори – дэн сэнто Хаттори, древнего японского клана – продолжающегося отныне в Славке, его Славке, светловолосом и улыбчивом славянском пареньке…
… – Твой маленький путь – лишь частица единого большого Пути… Пути – назначение которого знают лишь те, кто сотворил его, этот Путь.
И личный путь каждого – в этом едином общем Пути – это неразрывное сочетание силы и слабости. Если какое-то из этих двух начал, составляющих сущность Идущего, отсутствует – это хромота, дисгармония. Невозможно пройти по Пути лишь с какой-то одной из этих составных. Идти – можно, пройти – нельзя. Нельзя идти лишь со слабостью – ибо тогда ты будешь беззащитен – но точно так же губительно будет идти лишь с силой.
Все должно пребывать в гармонии – только тогда ты пройдешь свой путь – в котором ты должен суметь и противостоять силе и подчиниться слабости. Жестокость и сострадание – вот два неотъемлемых качества идущего по Пути. Чередование – этих двух составных. Если ты ударишь там, где должен проявить милосердие – это будет ошибкой… и наоборот. Когда ошибок станет слишком много, ты утратишь Путь – и Путь отвернется от тебя, и ты неминуемо погибнешь… понимаешь? Гармония, связь со своим личным путем – который должен пребывать в гармонии с Путем единым… Вот, смотри, – Накамура присел на корточки, подозвал к себе Славку. – Посмотри на эту ромашку… ты видишь ее?..
Славка кивнул… примостился рядом с дедом, прижался к нему.
– А теперь смотри на нее, эту ромашку, и представляй, что хочешь сорвать ее… сорвать, изломать и бросить. Напряги системы внутреннего восприятия как можно сильнее, закрой глаза… и представь себе это.
Славка послушно закрыл глаза – вызывая в себе это, внушенное Накамурой желание… и вздрогнул – внезапно поймав ответное ощущение. Ощущение находящегося перед ним цветка – смятение, страх, протест… открыв глаза, Славка даже увидел, как вздрагивают его лепестки… медленно перевел потрясенный взгляд на деда…
– Ощутил?.. А теперь представь совершенно обратное. Мысленно внуши ромашке, что ты просто пошутил, что не собираешься ее рвать, извинись за эту глупую шутку.
Славка закрыл глаза… вновь мысленно послал цветку указанные ощущения. И вновь уловил соответственные ощущения – облегчение, тихую радость цветка – оттого, что он остается жить…
– Ты понимаешь?.. Легко бездумно сорвать цветок, растоптать жука, пнуть кошку. Но удар неминуемо возвратится к тебе – из-за неизбежного свойства удара возвращаться… 
– Любой?
– Нет. Только тот, который не вызван необходимостью. Удар, который ты нанесешь, не защищаясь или защищая. Ибо удар оправдан только там, где он вызван необходимостью. Если ты убьешь зайца, чтобы не умереть с голоду – это оправданный удар. Если же просто так, из озорства – нет. Любой удар – это окончание чьего-то пути, в данном случае, того же зайца, и продолжение пути кого-то другого – в данном примере тебя, насытившегося…
… – Удар, который не вызван оправданностью, неминуемо вернется к тебе, – вновь и вновь возвращался Накамура к теме, которую они обсуждали весь этот день… давно закончившийся день – уже давно наступил вечер и стемнело, а Накамура, по-видимому, и не думал возвращаться.
– Разве мы не пойдем сегодня домой? – спросил его Славка.
– Нет. Эту ночь мы проведем здесь, в лесу. Я хочу, чтобы ты изгнал из себя ощущение страха перед неизвестностью… перед окружающими тебя лесом… небом… звездами. Страх – противоестественное состояние живого – и он необходим лишь там, где необходим…
Они расположились – на встретившейся им по пути поляне. Славка быстро собрал вязанку хвороста, а Накамура развел костер, нанизал на прутики извлеченные из их сумки кусочки мяса, теста и лука… обжарил.
Славка с аппетитом уплетал вкусное блюдо, припахшее дымом. Над ними, переливаясь и мерцая звездами, раскинулась роскошная безбрежная летняя ночь…
– Разумное сущее не испытывает необъяснимого страха, – повторил Накамура… глядя на звездное небо. – Вот, смотри… снова. 
Накамура издал куда-то в темноту негромкий тявкающий звук… тотчас же послышалось ответное урчание. И вдруг в свете костра появился лисенок. Накамура подозвал его. Лисенок безбоязненно подошел к нему. Накамура погладил его, шепнул что-то на ухо и дал ему кусочек мяса. Тот неторопливо съел угощение и вновь пропал в темноте.
– Ты понимаешь? Лисенок подошел, потому что не ощутил в зове угрозы, коварства. Но тот же лисенок никогда не подойдет к тебе, если ты позовешь его с тайной целью убить… Этот зов слышит все сущее – и тот, который следует Пути, обязательно откликается.
– Даже звери? – недоверчиво спросил Славка.
– Конечно. Ведь каждое существо имеет свой путь – и следует по нему. И путь каждого – от травинки до человека – лишь крохотная часть единого, общего, невидимого великого Пути…
Юми, ханкю – разновидности классических японских луков.

… – Любое оружие – лишь продолжение твоей руки – которая лишь продолжение взгляда, взгляд же – лишь продолжение мысли. Мысль – первооснова, толчок всему. Слабая или неуверенная мысль – неточно выполненное движение – удар, не достигший цели. Желание – и только вследствие этого действие. Без желания нет действия – и это основное и, в итоге, определяющее…
Сюрикэн – общее название класса малого метательного оружия ниндзя. Включает в себя подвиды сякэн – метательные звезды и лезвия – и тонки – метательные иглы и шипы.

… – Нож – как и любое другое оружие, это лишь продолжение твоей руки – которая, в свою очередь, лишь продолжение твоей мысли, – вновь повторил Накамура свою излюбленную поговорку – повторяемую им на протяжении тренировок постоянно. – Неверно сформированная или неуверенная мысль неизбежно отразится на выпаде руки, держащей оружие – и оно отвернет или испортит удар. Все начинается с мысли – и ею же и заканчивается – чтобы снова начаться сначала. Мысль – это шаг… чередование мыслей – движение… движение – Путь. И если твои мысли будут в растерянности или беспорядке, твое движение по Пути будет напоминать походку пьяного безумца – конечная неизбежная точка пути которого – какая-нибудь куча навоза на обочине или придорожная канава. Прежде, чем ступить на Путь, необходимо очистить мысли… прежде, чем идти, надо сперва научиться ходить – только тогда твое движение по Пути будет движением воина – а не нелепым шлепаньем подвыпившего болвана. Все начинается с мысли – главного и исходного. Мысли – которая есть суть сознание… все остальное – вторично и лишь помогает мысли… мысли-команде. Отправляясь куда-то в дорогу, ты ведь не задумываешься над тем,  к а к  будешь идти – ты ведь ставишь перед собой конечную точку отрезка пути – куда тебе необходимо добраться, все остальное делается помимо тебя. Вот старая притча о сороконожке – когда ее спросили, как именно она умудряется переставлять все свои ноги в нужной последовательности, не путаясь и не сбиваясь – и сороконожка и впрямь задумалась над этим, она не смогла сделать и шагу. И знаешь, почему? Оттого, что попыталась переподчинить командные центры подсознания сознанию – лишь отдающему этим центрам команды, но отнюдь не вмешивающемуся во внутреннюю систему этих команд. И в первом нашем занятии по овладению техникой работы ножом мы вновь попытаемся объединить действия этих двух составных нашего мозга – сознания и подсознания, проследив затем и проанализировав работу каждой из этих двух половин – составляющих, в итоге и сумме, единое  ц е л о е…
Накамура нагнулся…вытащил из сумки нож необычной формы, подал его Славке. Славка с любопытством осмотрел его – такого ножа ему видеть еще не доводилось…
– Это кодзука, японский метательный нож, – пояснил Накамура. – И вот им-то тебе и предстоит сейчас поочередно сбить вон те пять шишек, расставленных мною на ветке.
Славка посмотрел на шишки… на нож у себя в руках… перевел растерянный взгляд на Накамуру.
– Все правильно, – кивнул Накамура. – Ты никогда не слышал о технике метания ножей, и нож, который в твоих руках, ты тоже видишь впервые, хонтэ дэс ка?..
Славка кивнул.
– Тем не менее, ты попробуешь его сейчас метнуть – начав с вон той крайней шишки. Итак, пробуй.
Славка медлил.
– Страшновато, – собравшись с духом, признался он.
– Со дэс, – невозмутимо подтвердил Накамура. – И все же – попробуй метнуть его – в первую из вон тех пяти шишек…
Славка неумело взял нож… прицелился. Жаль, что вместо ножа дед не дал ему тот же лук или комплект сюрикэнов, боевых метательных дисков, – вдруг мелькнуло у Славки… досадливо-смятенно. Через минуту все цели были бы с легкостью поражены – в любой последовательности, на выбор…
Накамура, однако, вручил ему именно нож, метательный нож – как он его назвал… кодзука?
Славка, еще раз вздохнув, поднял нож… прицелился.
И метнул.
Кодзука, как и ожидалось, пролетел далеко от шишек, нелепо вертясь и изгибаясь в воздухе – как попавшаяся на крючок и выдернутая из воды рыба…
Накамура одобрительно кивнул – как делал обычно при удачном ударе Славки.
– Вот именно. То есть, случилось именно то, что и должно было случиться – при подсознании, переподчиненном сознанию… прекрасно. Пойди, подбери нож, а затем мы продолжим…
Славка, отыскав в траве нож, вернулся. Накамура снова поставил его в боевую позицию – повернув лицом к шишкам.
– Итак, случилось именно то, что и должно было случиться – при подсознании, переподчиненном сознанию. И именно это явилось причиной неудачного броска – а отнюдь не твое неумение или что-то другое. Что ж, попробуем каждое из этих двух составных заставить выполнять лишь свои, определенные и предназначенные ему функции, не вмешиваясь в функции другого, – негромкий голос Накамуры звучал ровно, монотонно, почти убаюкивающе. – Третья! – вдруг внезапно и резко выкрикнул он.
И так же молниеносно, повинуясь приказу-окрику, славкина рука метнула нож… полуусыпленное сознание Славки едва ли успело осмыслить или осознать приказание, отданное ему из чужого сознания – командой, вброшенной прямо в подсознание, минуя сознание его собственное…
Нож, распластавшись в воздухе – застывшей в полете стрелой, уже не виляя и не изгибаясь, врезался острием точно в середину третьей от края шишки.
– Оссяру тори дэс, – вновь невозмутимо подтвердил Накамура, спокойно глядя в широко распахнутые от изумления глаза – ошарашенного своим же собственным ударом Славки. – Оссяру тори дэс… совершенно верно. Подсознание, высвобожденное из-под диктата, блестяще справилось со своей задачей… чего, опять же, и следовало ожидать. Но знаешь ли, что самое важное – в этой взаимосвязи-цепочке «сознание-подсознание»?..
– Что? – выдавил все еще не пришедший в себя окончательно Славка.
– Самое важное – чтобы в этой цепочке у командного пульта стояло именно твое  сознание – а не сознание кого-то другого, – уже без тени усмешки окончил мысль Накамура…

Но, натаскивая и обучая, Накамура вновь и вновь не уставал повторять, что все это, без исключения, изучаемое ими оружие – лишь эталон, концентрация его в чистом виде – для моментального подбора ему все того же аналога…

				Кэн – (яп.) – меч.
Кэн-дзюцу – классическое японское фехтование на мечах.

… – Сегодня мы, наконец, вступаем в преддверие уже собственно оружия – классического оружия воина на Пути, – негромко, даже как-то торжественно произнес Накамура – давая почувствовать Славке важность наступающего момента. Славка ощутил это… и невольно внутренне подобрался и сосредоточился – обостряя и усиливая внимание…
– Пока мы начнем только с деревянного, тренировочного оружия – которое, тем не менее, есть все же копия-аналог оружия реального, лезвийного. И первая, рассматривающаяся сейчас нами группа его – это мечи.
Полный комплекс кэн-дзюцу, помимо собственно техники владения мечом, включает в себя еще целый ряд техник и методик, поступательно и поэтапно изученных нами ранее. Это уже хорошо известные тебе техники боя когтями, шестами, нунчаку, боевыми серпами и цепями… и так далее. Кэн-дзюцу – лишь последний, завершающий этап этого подраздела единого комплекса, общего Комплекса ниндзюцу.
Конечно, – продолжал Накамура. – Конечно, можно в совершенстве освоить лишь кэндо – фехтование на мечах в его чистом виде – и возомнить себя непобедимым воином… но будет ли это так на самом деле?.. Какая-то отдельная, пусть даже и самая эффектная методика никогда не сможет противостоять группе их, собранных воедино в комплексе… Комплексе ниндзюцу – подобно тому, как один какой-то отдельный палец не может противостоять группе их, собранных в кулак – даже если этот кулак в данный момент все тот же один-единственный палец… ты понимаешь, что я хочу этим сказать?
Славка подумал… нерешительно пожал плечами.
– Гэнки дэс, – терпеливо продолжал Накамура. – Гэнки дэс, хорошо… сейчас я поясню тебе это на примере. Предположим, ты сражаешься с кем-то на мечах… и вот чей-то меч внезапно ломается, предположим, твой. Станет ли это для тебя концом поединка? Нет, конечно. Ты тут же сменишь технику и будешь продолжать сражаться обломком меча как ножом… не так ли? Предположим, отвалится и этот кусок клинка – и ты остался с одной рукоятью. Ну и что? Ты немедленно обернешь ее в тэкаги или нэкодэ – когти, действуя гардой рукояти как зацепом, пытаясь поймать и вырвать клинок противника… или в тот же явара – кастет, или во что-нибудь другое – перебирая и сменяя техники. Да тот же отломанный конец клинка – разве нельзя его тут же обернуть, подобрав, в дополнительное оружие – тот же сюрикэн, метательный диск – действуя по все той же соответственной технике?.. Или, удерживая в одной руке этот обломок, как нож, другой действовать рукоятью, как когтями – уже комбинируя техники?..
Техники владения оружием – вот первооснова и суть всего… ибо оружие лишь вторично и оно, при желании, всегда под рукой. Впоследствии мы будем рассматривать и это – методики практического аналогирования оружия, сейчас же приступим к освоению техники кэндо – тренировочного фехтования на мечах…

Иаидзюцу – искусство мгновенного обнажения меча и поражения противника.

… – Итак, начинаем. Ты готов?.. Гэнки дэс… начинаем!
Накамура прыгнул с мечом вперед… Славка, увернувшись, ушел чуть назад и в сторону – почти тотчас же вновь заняв боевую стойку – с выставленным перед собою приподнятым в наклоне клинком… угол наклона непрерывно и хаотично менялся – не давая мелькающему вдоль его тела клинку противника нащупать брешь в обороне…
– Гэнки дэс, – невозмутимо одобрил маневр Накамура. – Гэнки дэс… хорошо. А если вот так?.. 
И вновь Славка сумел увернуться, описав клинком вокруг себя широкий защитный круг, все так же заслуживший удовлетворительный кивок Накамуры.
– Гэнки дэс… правильно.
Славка облизнул пересохшие губы… судорожно перевел дыхание…
Это был их первый поединок в спарринге «меч против меча» – и с уже боевым оружием…
Техника кэндо была ими уже изучена и освоена – в бесконечных поединках на деревянных мечах, но одно дело держать в ладонях безобидный учебный меч-синай – способный набить разве что синяк или шишку, которых им было получено в этих тренировочных поединках от деда немало… правда, и он ухитрился посадить их несколько штук на смуглый лоб Накамуры… и совсем другое – поблескивающий, отточенный, как лезвие, кэн – один из пары, изготовленных накануне в своей кузнице Накамурой… пальцы Славки едва заметно подрагивали…
– Страшновато? – подмигнул ему Накамура – вручая перед готовящимся поединком один из этой пары мечей.
– А то нет? – буркнул Славка… опасливо поглядывая на клинок. – А вдруг я тебя им невзначай зацеплю?..
– Что ж… надо стараться не подставляться, – философски заметил в ответ Накамура.
– А если ты меня?..
Накамура усмехнулся… и повторил произнесенную им только что фразу…
И все же он был предельно собран и осторожен, наперед просчитывая варианты атак и защит и за себя, и за своего соперника… и одобрял Славку даже чаще, чем следовало бы – давая мальчишке привыкнуть к уже боевому оружию.
Они провели несколько поочередных атак и защит… наконец, Накамура, подбросив в воздух свой меч, привычно перехватил его на ладонь и неторопливо опустился на корточки на траву.
Облегченно вздохнув, Славка тотчас же опустился напротив.
– Ну, как ощущение, а? – усмехнулся ему Накамура. – Совсем не то, когда в руках всего-навсего несчастная деревяшка… пусть формой она и копия кэна?..
Славка кивнул… изнеможенно вытирая ладонью крупные капли пота, все выступающие и выступающие на лбу.
– То-то оно и есть, – подытожил, заканчивая на этом сегодняшнее занятие, Накамура. – Реальное оружие прежде всего дисциплинирует – для этого и нужен был сегодняшний поединок… ощущение, что у тебя в руках настоящее – меч ли, нож или пистолет – а не его безобидный макет – на манер той же, предположим, зажигалки – лишь замаскированной, формой, под пистолет…

Дайсе – комплект самурайских мечей, состоящий из дайто, длинного меча – тати или катаны – и короткого – кодати или вакидзаси.

Рэто дзюкай – (яп.) – воин, сражающийся двумя мечами одновременно.

… – Дэва о-карада-о таисэцу-ни!..
Славка отпрыгнул… оба клинка Накамуры блеснули как две молнии – на том месте, где только что была его голова… оба меча его, Славки, собственных, тут же скрестились перед противником – блоком… и тут же метнулись в стороны – как ножницы, в капкан которых попал один из клинков Накамуры, рванувшийся, было, продолжая атаку, острием вперед – ударом-уколом…
– Гэнки дэс… Атама!
Славка молниеносно отклонил голову в сторону – убирая точку, указанную Накамурой для новой атаки…
– Нодо!.. Мэ!.. Хидзи!.. Ката! Аси!.. Гэнки дэс… гэнки дэс, еи!
Славка кивнул – не сводя прищуренных глаз с клинков противника… восстановил дыхание.
И снова приподнял мечи – готовясь…
Напротив его, с теми же двумя мечами, стоял Накамура.
– Хорошо, достаточно, – сказал, наконец, он – подумав какой-то миг и опуская клинки. – А сейчас чуть видоизменим поединок…

Нагината – древковое оружие класса «большой меч», основной тип японского древкового оружия.

… – Хидзи!.. Нодо!.. Аси!.. Хидза!..
Вот уже вторую неделю Накамурой-сэнсэем велась генеральная экзаменация усвоения пройденного материала всех изученных до настоящего момента методик владения всеми видами изученного, до настоящего момента, оружия. Методики стремительно чередовались и варьировались – то совмещаясь по два-три вида одновременно, то противопоставляясь различными их комплексами и техниками…
… – Вид спарринга – кэн-кэн!..
… – Кэн – яри!..
… – Нагината – кэн!..
… – Два кэна – тэкаги!..
… – Тэкаги – шест!
… – Кэн – шест!
    – Кэн – кусари!..
    – Кусари – кама!
    – Кама – нунчаки!.. Гэнки дэс… гэнки дэс, еи!..

… Но, если методики овладения разнообразным оружием в большинстве своем все более и более повторялись, чередуясь – меняясь лишь разновидностями изучаемых его типов – при все тех же, лишь разрастающихся, от этапа к этапу, методиках, в основе своей остающихся неизменными – то психологическая, параллельная часть формирования совершенного на Пути воина стремительно расширялась и усложнялась неимоверно. Полная автономия на Пути, абсолютная независимость как от внешних, так и от внутренних факторов, установка на категорическое исключение сбоя на этом Пути по причинам как объективного, так и субъективного характеров – именно это подразумевалось, диктовалось и ставилось конечной целью психологической подготовки, неотъемлемой составной общего Комплекса ниндзюцу и неуклонно же Накамурой и внедрялось.
Абсолютная автономия – во всем, когда воин обретал способность выживать даже в вакууме и действовать даже в запаянной металлической колбе…

Дзю-дзюцу – комплекс японских боевых искусств, практикующих как работу с оружием, так и без оружия (каратэ, дзюдо, тэквондо, симэ и др.).

… – Принципов абсолютной автономии на Пути всего три, – неторопливо излагал Накамура первые постулаты этого начинающегося, уже совершенно нового знания. – Их три – Принцип существования, Принцип движения и Принцип контроля реальности. Принцип существования включает в себя умение обеспечить себя водой и пищей, а также способность содержать свое тело в сохранности… сюда входит знание лекарственных трав – которое мы с тобой уже во многом освоили – и умение приготовить из них нужные смеси и составы, а также способы воздействия на тело – подавление усталости, снятие болевых ощущений при травмах, увечьях и ранах и многое другое. Принцип движения включает в себя владение всеми видами изучаемого нами с тобой оружия, мгновенный подбор аналогов его и способность изготовить его самостоятельно. Сюда также входят разнообразные методики передвижения – как обычного, так и бесшумного, приемы маскировки, приемы невидимости и тактики проникновения. Принцип контроля реальности обучает, как удерживать контроль как над собственным сознанием и подсознанием, так и над этими же составными противостоящего тебе извне мозга…
Славка слушал… и запоминал – впитывая в себя, словно губка, начинающиеся новые, совершенно неведомые ему методики – не имеющие себе пока аналогов в овладеваемом им Знании… методики Третьего постулата пребывания воина на Пути – Принципа контроля реальности…
И уже вводились первые техники комплексов психологической агрессии и защиты, способы проведения и отражения психологических атак, основы подавления чуждой воли и одновременного удержания контроля над сознанием собственным, начальные основы подсознательного и эмоционального воздействия, давления и даже зомбирования, методики управления человеческой психикой – все то, в чем школы ниндзя за века своего существования достигли заоблачных высот и чудовищных бездн… и все это уже неизбежно и неотвратимо начиналось – вводящимися первыми, еще начальными, исходными азами этих невидимых и неощутимых обычным восприятием методик – ужасающих в своей вседоступности и непостижимости…

Ниндзя-то – (ниндзя-кэн) – классический меч ниндзя с прямым лезвием и квадратной гардой.

… Услышанное ошеломило Славку – оказывается, у таинственного института ниндзя, помимо привычного их эпохе оружия, не имеющего себе, впрочем, равных – в этой их эпохе, существовал и весь современный его арсенал-аналог – от танков до авиации…
Но, ошеломив, это услышанное, одновременно, заставило же и задуматься – для чего?..
Для чего он был создан ими – этот их арсенал… что заставляло их вновь и вновь совершенствовать уже совершенное и создавать все новое, далеко обгоняя свое время и мышление своих современников… что? 
И Накамура, все эти годы терпеливо ожидая, знал, что когда-нибудь Славка задаст ему этот вопрос – в полном его понимании и объеме. Ибо все, что до этого говорилось им – о Пути и месте воина на нем – притчами, легендами и полунамеками, было лишь подготовкой, преддверием – вопроса, заданного ему Славкой только теперь – уже пятнадцатилетним…
И это означало, что пришло время открывать ученику самое сокровенное, копимое столетиями – поколениями мыслителей Дома Хаттори, открывающееся по крупицам в многочасовых медитациях и озарениях, и вносимое в свитки – изысканными узорами иероглифов.
И пришло время разворачивать эти свитки – покрытые пылью столетий… хранимые в памяти десятков и десятков поколений династии, которую завершал он, его Славка – законный наследник этого Знания и последний потомок древнего Дома.
Оно пришло, наконец, это время – открывать сокровенное из сокровенного… и уже до конца, без остатка… 

– Ну, уж конечно, не для того, чтобы стать гениальными шпионами или убийцами – таковыми их сделали потом, не сумев проникнуть в суть их философии и ухватив лишь лежащее на поверхности. Все это практиковалось, конечно… но лишь как одна из граней. Лишь как одна из граней – совершенствования себя как воина… воина, готовящегося к Пути…
– Но что это – Путь?
– Путь – это жизнь.  Но он же и смерть, понимаешь? Все дело в том, что именно уготовано тебе в конце его. Вернее всего его было бы сравнить с переправой через реку – огромную и широкую. Ты не знаешь, что ожидает тебя на том берегу – быть может, поляна со сладкой земляникой, быть может, огромный разъяренный медведь. Но надо плыть – что бы там тебя ни ожидало. А для этого надо  п о д г о т о в и т ь с я  – ибо, если ты будешь неподготовлен, на тот берег ты не попадешь в любом случае – что бы там тебя ни ожидало…
Путь – это лодка.
И ты должен стоять на берегу – во всеоружии – в ожидании этой лодки.
Лодки-сигнала, призыва Пути – которого, быть может, никогда и не последует – как это, в итоге, случилось со мной. И который может раздаться, едва ты успеешь подойти к берегу этой реки – как, возможно, произойдет когда-то с тобой. Но когда ты увидишь у ног эту лодку, ты будешь знать, что ты готов к плаванию… и это буду знать я – все эти годы неустанно готовивший тебя к переправе… к Пути – и, быть может, это единственное, наконец, что меня утешит и успокоит, когда он придет и ко мне, мой сигнал – раздавшийся первый и последний сигнал – из Страны, пути в которую еще никто не сумел избежать и из которой еще никто не вернулся обратно…

 Завершившееся обучение.
Восемнадцатилетний Славка, блестяще выдержавший экзамен, генерирующий и обобщающий все полученные и усвоенные им за все эти годы знания.
Мистический огненный знак – продолжение древнего Дома в новоявленном дэн сэнто Хаттори – знак совершенного воина на начале великого Пути… 

… – Ты помнишь, что сегодня за день?.. 
Только что увернувшись от очередного удара, Славка закрутился на месте, выставив меч вперед и вновь выжидательно замирая в позиции-стойке…
– День… день твоего рождения…
Славка глядел на Накамуру – настороженно и чуть недоуменно.
Потому что сегодня действительно был его день рождения… день его восемнадцатилетия.
Но зачем ему напомнил о нем Накамура – заговорив об этом только сейчас, впервые за весь этот день… ловким психологическим ходом, на которые он был превеликий мастер – сбить в поединке соперника с толку?..
Такое частенько практиковалось его коварным сэнсэем – неожиданные действия и поступки, то и дело приводящие в замешательство Славку… и вырывающие у него уже маячившую впереди неотвратимо победу. Поначалу Славка пытался было протестовать…
… – Так нечестно! Зачем ты заставил меня оглянуться, крикнув, что сзади подползает змея?
– Чтобы ты на нее не наступил, – невозмутимо пояснил ему Накамура, поднимая только что выбитый им у Славки меч. Выбитый… выманенный.
– Не было там никакой змеи! – злился Славка. – Ты просто соврал, отвлекая меня – и воспользовался этим, чтобы вышибить кэн!..
– Что делать! – заметил ему Накамура. – А по-честному это у меня уже не получается…
– Так что же, ты теперь каждый раз будешь меня обманывать, когда видишь, что проигрываешь?..
– Каждый раз, – готовно подтвердил Накамура. – До тех пор, пока ты научишься не обманываться…
И Накамура, в конце концов, достиг своего – ничто уже не могло отвлечь Славку в поединке, как Накамура ни пытался это сделать – прибегая ко все новым и новым изощренным уловкам…
Не было ли и это уловкой – очередной – прозвучавшее только что напоминание?.. Напоминание о его дне рождения – упомянутом Накамурой только сейчас?..
И Славка ждал, бдительно не выходя из стойки… ждал – окончания фразы или очередной серии атак – внезапной и молниеносной…
Накамура усмехнулся… медленно опустил кэн.
И, разжимая ладонь, бросил его к ногам соперника…
– День твоего рождения, – негромко повторил Накамура. – День восемнадцатилетия… помнишь?
Славка кивнул, помедлив… и тоже опуская, наконец, свой меч.
– А это значит, – глуховатый голос Накамуры звучал все так же спокойно, как обычно… и все же напряженным, обострившимся до предела чутьем Славка уловил в этом голосе нечто, слышимое им впервые… нечто, доселе еще незнакомое, – Это значит…
Славка затаил дыхание – ожидая…
– Это значит, что обучение  з а к о н ч е н о,  мой мальчик…
Накамура смолк… завершением фразы, прозвучавшей так просто и обыденно… некоторое время старый японец вслушивался в отдаленный отзвук ее, этой фразы – только что прозвучавшей… отзвучавшей. Простой и короткой фразы, отзвучавшей сейчас так буднично и обыденно… фразе, к возможности и праву сказать которую он упорно и целеустремленно шел все эти годы – тренируя и обучая…
И экзамен – предшествующий этой фразе. Генеральный экзамен, устроенный здесь, в лесу, своему ученику им, сэнсэем Накамурой… день и ночь длящийся, вот уже месяц, испытание-экзамен, в котором были применены и задействованы все техники и методики, изучавшиеся ими все эти годы, скрещены в поединках все виды оружия… бесчисленных и бесчисленных поединках – ни в одном из которых он, Накамура, не сумел уже одержать ни единой победы. Поединках – последний из которых он проиграл только что… проиграл?..
П р о и г р а л?..
Накамура засмеялся.
Нет… он выиграл его – этот поединок.
Выиграл – этот многолетний изнурительный поединок.
Он выиграл его – произнесенной им только что фразой.
Фразой – которая, наконец, только что была сказана… им, только что – и это означало… это означало…
Это означало, что перед ним, Накамурой, отныне стоял совершенный воин – безупречно подготовленный к своему Пути…
Накамура медленно поднял взгляд… встретил устремленный на него взгляд ответный – вопросительный, открытый, еще полудетски улыбчивый и наивный взгляд его Славки… затаив дыхание, судорожно впился в него, отыскивая.
И, наконец, увидев… увидев – проступающий из-за этого родного, привычного ему взгляда взгляд иной – холодный, надменный, властный взгляд дэн сэнто Одо, первого Хаттори и основателя его Дома… взгляд, все тянущийся и тянущийся, не исчезая и не обрываясь, сквозь все эти столетия – вновь и вновь проступая в избранных и коронуемых им потомках…
И Накамура, безотчетно повинуясь этой проступающей, нахлынувшей сквозь почти тысячелетие воле – исходной сущности, не утратившей за эти столетия и столетия ни грана живого, склонился в глубоком почтительном поклоне – перед только что возникшим перед ним новым, очередным дэн сэнто Дома Хаттори.
Ибо перед ним отныне и впрямь стоял он, дэн сэнто-одо Хаттори – первородный воин, созданный им, Накамурой… создаваемый – все эти годы – для своего Пути. И это тоже что-то означало, – вдруг подумал старик. – Это означало… означало…
Это означало, что его собственный Путь отныне  з а к о н ч е н  – только что…

 Последняя ночь Накамуры – словно выполнившего свою земную миссию, передав, эстафетой, Знание своего Дома дальше…

… – Как узнать, что открывающееся тебе событие – начало Пути… как понять, распознать истинное его начало? – Славка пристально глядел на Накамуру… напряженно ожидая ответа.
Его пристальный взгляд встретил взгляд такой же пристальный – ответный…
– Невозможно распознать это начало… ибо никто его не определяет – кроме Пути, – медленно ответил ему Накамура. – Ибо начало это – в начальной, исходной, зарождающейся его точке, такое же зыбкое, эфемерное и неуловимое, как и сам Путь.
Путь – которого ты не видишь – лишь ощущаешь. Так же и начало его – которое ты можешь только ощутить. Сигнал, который раздастся – и который очень важно не спутать с ложным. Две линии Пути идут параллельно, не пересекаясь, но и не расходясь – черная и красная… линия Жизни и линия Смерти. И грань между ними – Сигнал. Сигнал – который важно понять, с какой именно стороны он прозвучит…
– А если я не услышу его, этот сигнал?..
– Ты услышишь. Ибо Путь даровал тебе свой божественный Знак.
– А каков он будет, этот сигнал?
– И этого тоже никто не знает – кроме Пути. Ты сам должен определить этот миг – миг начала Пути. И это – самое важное. Это самое важное, мой малыш – ибо ошибка здесь станет фатальной… А теперь нам пора отправляться спать… уже слишком поздно. Уже слишком поздно… и время неоправданно затянулось – для нас обоих…
– О-ясуми насаи…
– О-ясуми насаи… спокойной ночи, мальчик мой…
Славка поднялся… направился в свою комнату. Уже на пороге его остановил вновь послышавшийся глуховатый голос Накамуры.
– И вот что я еще тебе скажу, мой малыш – и уже напоследок. Путь – это жизнь. Смерть – лишь конец реальности – очередной. Очередного ее отрезка – жизни, которая никогда не кончается, ибо тогда утрачивает свой смысл и Путь. Пути невозможно утратить смысл, невозможно умереть. Вспомни-ка – ХХХVII Трактат Сокровенного знания Дома Хаттори:

Путь, начавшийся для тебя однажды,
Он уже никогда не закончится.
Кончаются лишь его отрезки – 
Строками остающихся позади иероглифов,
Остывающей кровью высыхающей туши.
Но кто скажет, что именно эта строка – последняя,
Погребальная повязка
			   на мертвых глазах Поэзии?..

Ибо так же, как невозможно распознать начало Пути, невозможно распознать и его конец… кто может знать, что какая-то очередная строка открывающегося и открывающегося перед тобой стихотворения – последняя, не дочитав его все до конца? И конец строки предыдущей – всего лишь начало строки последующей… и так до бесконечности, мой мальчик – ибо Пути не дано завершиться и умереть…

Тишина…
Тишина – всеобъемлющая, умиротворяющая, какая-то вселенская тишина… она-то и разбудила Славку – эта непривычная тишина…
Славка раскрыл глаза… некоторое время лежал, ощущая эту плещущуюся вокруг, перетекающую сквозь него тишину… прислушался.
До него не доносилось ни звука – видимо, Накамура, чтобы не мешать ему, уже ушел, предоставляя досыпать вволю… и, по обычаю, возился с чем-нибудь во дворе…
Славка поднялся… потянулся, широко и сладко зевнул. Быстро оделся…
Перед тем, как выйти во двор, Славка все же подошел к комнате деда… остановился, приблизившись к прикрытой двери… и вздрогнул – Накамура из комнаты не выходил.
Славка ощутил это сразу, подсознательно – по тысяче только ему известных признаков, ничего не сказавших бы постороннему… но он уже знал – Накамура не покидал свою комнату…
Быть может, еще спит? – мелькнуло у Славки – это успокоительное… судорожно-спасительное.
Миг помедлив, он неслышно приоткрыл дверь…
И увидел так и не покинувшего комнату Накамуру.
И понял…
Накамура лежал на так и оставшейся быть аккуратно заправленной кровати, на спине, вытянув руки вдоль тела, чисто вымытый еще накануне и уже одетый в свое погребальное кимоно.
Глаза его уже были плотно закрыты…
Лицо Накамуры не изменилось и после смерти – оставаясь все таким же невозмутимо-бесстрастным… и все же нечто неуловимое уже ушло из него, этого лица – быть может, усмешка, таящаяся в уголках едва заметно приподнятых губ.
Губ – сложенных уже во все ту же отрешенно-бесстрастную холодную линию…
Славка молча стоял над ним… и смотрел – на бесконечно родное лицо человека, заменившего ему все – отца, мать… ставшего для него некогда всем этим… человека, ставшего его вторым «я».
Вторым «я»… alter ego…
Спазм перехватил Славке дыхание.
На память ему вдруг пришли строки… строки одного из древних трактатов – из бесконечных, заучиваемых им некогда наизусть манускриптов Сокровенного знания Пути…
Строки – напомнившиеся ему только вчера… накануне…

… Путь, начавшийся для тебя однажды,
Он уже никогда не закончится.
Кончаются лишь его отрезки – 
Строками остающихся позади иероглифов,
Остывающей кровью высыхающей туши.
Но кто скажет, что именно эта строка – последняя,
Погребальная повязка –
			    на мертвых глазах Поэзии?..

… Строками – остающихся позади иероглифов…

 Похороны Накамуры.
 Призываемый в армию Славка – покидающий поселок детства, чтобы уже никогда не вернуться обратно…
 Славка – попадающий служить в Ленинград. Друзья, сослуживцы.
 Колька Ключников, Ключик – армейский друг Славки, недоучившийся студент-лингвист – единственный, кому Славка приоткрыл свою тайную сущность…

… Славка ничуть не жалел, что сблизился с Ключиком… и утверждался в своем мнении все более и более – по мере продолжения их общих, наедине, бесед…
Эрудиция будущего востоковеда Ключика была и впрямь впечатляюща – хотя в чем-то, безусловно, и ограничена, распространяясь лишь на ту область знаний, которую в него когда-то вложили… впрочем, именно она и стала общей точкой их соприкосновения, а беседы их – той вожделенной отдушиной, без которой Славка, среди окружающей его армейской беспросветности, очень скоро бы взвыл или подох от скуки – даже несмотря на всю стойкость духа, привитую ему Накамурой…
Неизменной темой этих бесед был, разумеется, Восток… впрочем, тема эта была настолько многогранна и неисчерпаема, что за эти два года их разговоров не повторилось и два ее аспекта. Тут были и китайская живопись тушью, и японская поэзия, и философия Индии… и лекции Ключика на эти темы в чем-то продолжали его обучение, некогда начатое Накамурой. Обучение, в чем-то оказавшееся, все же, ограниченным – и расширяемое сейчас Ключиком… и быть может, Ключик был сейчас своего рода его наставником. И вот это-то было и вправду забавно и странно – менее всего Ключик, близорукая размазня, рохля и неумеха Ключик подходил бы для роли сэнсэя…

… – Ты думаешь, они были другие?..
Они с Ключиком выходили из кинотеатра, куда завернули в очередном увольнении, в толпе остальных, покидающих кинозал зрителей – после просмотра очередного голливудского блокбастера о ниндзя… с очередным ниндзя, со скоростью экспресса мчащимся, шлепая ладонями, мухой по потолку и сплошным серебристым потоком заливающим мечущихся внизу врагов сюрикэнами… очередным – потоком… 
Такими их сделали позже, гораздо позже, – припомнились Славке слова Накамуры. – Те, кто ухватил лишь то, что лежало на поверхности, не сумев проникнуть в истинную сущность…
Славка вздохнул.
Не шлепали они ладонями по потолкам, ниндзя… иначе не сумели бы продвинуться по ним и на метр. Потолки в средневековых японских замках представляли своеобразные соты – из переплетенных между собой деревянных балок, упираясь в которые, и продвигался ниндзя – в этих своеобразных ячейках-сотах – как пчела… а не как муха. Медленно ползущая  п ч е л а  – а не мчащаяся экспрессом муха. Две сущности – так же отличающиеся друг от друга, как… пчела от мухи…
– Ты думаешь, они были другие? – настойчиво повторил Славка.
– Ниндзя? – уточнил Ключик.
– Да.
– Конечно, – Ключик, по роду деятельности изучая историю стран осваиваемых в своем институте языков, о ниндзя, безусловно, имел мнение, отличающееся от общепринятого. – Такими их сделали впоследствии, – почти дословно повторил он те давние слова Накамуры. – Те, кто так и не сумел или не захотел проникнуть в суть их мировоззрения. Когда-то я перевел, курсовой работой, один из фрагментов их манускриптов – трактат «Сумерки воина»… это один из Трактатов древнеяпонского клана Хаттори…
– Вот как? – Славка невольно напрягся… и внезапно услышал знакомые ему строки – одного из трактатов, когда-то заучиваемых, под руководством Накамуры, им наизусть…

– Пусть твоя кровь, явившийся из Тьмы,
Свернется в венах загустевшей магмой.
И пусть твой дух возвластвует над бездной.
И вот тогда ты, обретая сущность,
Увидишь открывающийся вход…

Любопытные строки, так же?.. Правда, смысл слишком туманен… особенно в последней строке… выбивающееся из смысла понимание сущности иероглифа-символа «вход»…
– Не совсем так, – медленно произнес Славка. – В древности японский иероглиф «Вход» имел совсем иное значение –  «Путь». Подставь в строку это, истинное его значение – и фраза сразу же обретет первоначальный смысл:

Увидишь открывающийся  П у т ь…

– Тебе-то почем это знать? – опешил Ключик… ну, знание разговорного японского еще куда ни шло, но знать подробности, которые не каждому и профессору-лингвисту известны… тем более, ведать – и, очевидно, не понаслышке! – о древних трактатах мистической философии Пути, известных лишь узкому кругу посвященных-специалистов – это уж слишком! – Тебе-то – почем это знать?!. Об этом трактате Дома Хаттори, о котором наслышаны лишь единицы – и то лишь в немногих уцелевших его отрывках?..
Системы внутреннего контроля вдруг замерли на миг… и тут же снова ожили – как бывает при внезапном коротком замыкании или отключении электроэнергии…
О т к л ю ч е н и е  длилось всего лишь какой-то миг… и все же оно произошло – иначе эти системы никогда не пропустили бы фразы, прозвучавшей в этот короткий миг их бездействия-отключения – ответом на вопрос Ключика.
– Потому что я и есть Хаттори… дэн сэнто Хаттори – наследник и правопреемник этого Дома…

 Оканчивающийся срок службы.
Славка, обосновывающийся в Ленинграде. Подысканная работа, снятая квартира.
 Девушка – спасенная им однажды от ночных насильников… 

Прямо перед ним, чуть в стороне, трое крепких парней держали какую-то девушку… все то же его подсознание успело выхватить из почти сгустившейся уже вечерней темноты даже выражение глаз девушки – расширенных, переполненных болью и ужасом, молящих беспомощно… затравленный, обезумевший взгляд внезапно пойманной и сжатой в кулаке синицы…
Двое из группы подталкивали или, скорее, вдавливали девушку к борту стоящей тут же, почти вплотную к кайме бордюра машины, дверцу которой уже готовно придерживал третий, распахнув – проемом. Проемом, в котором и предстояло, судя по всему, сейчас исчезнуть девушке – как в провале преисподней…
– В чем дело, ребята?..
Рецепторы подсознания, получив, наконец, это ожидаемое решение – командой-приказом – пружинисто и готовно подали тело вперед, вновь перехватывая на себя импульсы управления и устанавливая его уже в следующей, все той же максимально выгодной позиции – все так же безошибочно и неуловимо…
И все же… все же какое-то мгновение Славка раздумывал – борясь с внезапно возникающим где-то там, внутри, холодком – неясным, неведомым ощущением страха… опасности…
Опасности?..
Для него?..
Он усмехнулся… и, уже не колеблясь, шагнул вперед – к действию…
– В чем дело? – повторил Славка… негромко.
Он стоял уже прямо перед парнями… чуть сбоку – чтобы не терять из виду третьего, нетерпеливо приплясывающего перед открытой дверцей… оптимальная точка расположения – в предстоящем сейчас противостоянии с опасностью, разделенной на две части…
Тот, что удерживал девушку справа, сжимая ее хрупкое плечико толстыми и короткими, как на кошачьей лапе, пальцами, поднял глаза – встретившись взглядом со взглядом Славки.
– Тебе чего надо? – отрывистый вопрос прозвучал почти угрозой… и советом-приказом убраться подобру-поздорову.
Девушка вновь слабо затрепыхалась под лапой-ладонью, делая очередную жалкую попытку вырваться…
Славка вдруг увидел ее взгляд прямо перед собой – с бушующими, неистовствующими в нем недоумением, ужасом, болью… отчаянием.
Он отбросил, наконец, колебания – окончательно…
– Отпустите ее… сейчас же, – все так же негромко бросил он… негромко и отрывисто – как и фраза, только что брошенная ему самому.
Теперь на Славку смотрели уже оба насильника, стискивающих телами девушку… как в капкане.
– Неприятностей ищешь? – вкрадчиво осведомился второй из них – едва ли не славкин ровесник.
– А ты?
Этот вопрос – встречный, в быстром обмене короткими, отрывистыми фразами – почти развеселил их.
Первый, стоявший чуть дальше – на противоположной точке линии «девушка – машина», задумчиво усмехнулся… и вдруг, подавшись вперед, обрушился на Славку – внезапно-отточенным выпадом снизу.
Вот оно, начинается, – машинально отметил-зафиксировал Славка – в те доли секунды, пока кулак летел к его подбородку. Начинается  –       п р о т и в о с т о я н и е…
Восприятие реальности тотчас же разделилось – как и происходило с ним в таких случаях обычно. Сознание еще продолжало додумывать мысль – отрешенно-неторопливо, в то время как подсознание его уже действовало, мгновенно включившись – невидимым командным пультом – вновь перехватывая управление отточенным механизмом снова вверяемого ему тела…
Импульсы вновь понеслись по внутренним цепям и точкам – тотчас сложившейся, самокорректируясь на ходу, схемы отражения атаки…
Летящий кулак словно споткнулся внезапно, ударившись в пустоту, завис в ней на миг – обессиленно и недоуменно… и тотчас же полусжатая славкина кисть понеслась по программируемой траектории, отыскивая обозначенную подсознанием цель…
Новый импульс… Славка отпрыгнул, выманивая очередного противника на себя – в разворачиваемой сейчас его подсознанием схеме ослабления, разжатия капкана-кольца вокруг девушки…
… Девушка все так же оцепенело стояла на месте, едва ли и успев понять или уловить что-то взглядом – в этом пронесшемся перед нею несколькосекундном каскаде молниеносных выпадов, блоков и ударов… ошарашенно останавливая его на последнем, сбитом Славкой – корчащемся на асфальте и судорожно вздрагивающем – как от внезапного удара электрическим током…
– Бежим… быстрее!
Ладонь девушки ощутила ладонь незнакомца – мягко, но властно увлекающую ее куда-то… выходя из оцепенения, доверчиво охватила ее, послушно подалась ей вслед – этой ладони…

 Необычное знакомство, неожиданно для обоих продолжившееся новыми встречами… знакомство, так же поступательно перерастающее в обоюдную симпатию – и любовь.
Наташа – счастливо открывающаяся для Славки идеалом его представления о женской сущности, именно той девушкой, которую он и мечтал втайне когда-нибудь встретить: милая, добрая, улыбчивая, целомудренная – и, к тому же, очень красивая.
Внешний и внутренний облик Наташи находятся в естественной гармонии, сочетаясь и перетекая один в другой – в этой их общей завершенности и красоте…
 Славка и Наташа – все более крепнущие отношения, стремительно приближающиеся к их кульминационной точке.
Отношения – неожиданно обрывающиеся внезапной пропажей девушки…
Недоумение, смятение, отчаяние Славки.
Начало поисков им Наташи…
 Случайно обнаруженная им на журнальном столике визитная карточка, когда-то выроненная у него Наташей и подобранная, после ее ухода, Славкой – «визитка» лучшего друга ее погибшего отца и, по преемственности отношений, опекуна девушки – подполковника ФСБ Николая Аджамова…
 Славка – звонок Аджамову. Растерянность и тревога немолодого подполковника. Срочно условленная их встреча.
 Тяжелый, долгий, тревожный их разговор.
Определение основных направлений поисков Наташи – в том числе, и по каналам ведомства Аджамова…
 Поздний звонок Аджамова. Страшная весть – Наташа попала в лапы торговцев «живым товаром» – международного подпольного синдиката по поставке в притоны и бордели Запада девушек-иностранок, в первую очередь с территорий стран бывшего Советского Союза – и в данный момент находится на одной из перевалочных баз синдиката, оборудованной в реставрируемом, для отвода глаз, древнем монастыре, расположенном на одном из островов Карелии, невдалеке от Ленинграда…
 Новая встреча Аджамова и Славки.
Новый их долгий, мучительный разговор – затягивающийся далеко за полночь.
Скорбный, неумолимый вывод подполковника Аджамова: «Мы бессильны уже чем-то помочь Наташе». Гнев, недоумение Славки: «Но почему, почему?..»
Это, однако, правда. Они и впрямь бессильны чем-то помочь – по целому ряду трагически совпавших для них факторов, угрюмо перечисляемых и перечисляемых Аджамовым…
Любое официальное насильственное вторжение на территорию базы-монастыря будет противозаконно – без санкции прокурора и возбуждения уголовного дела. Оснований же для его возбуждения нет – на данный момент пока не имеется никаких неоспоримых фактов или улик – только догадки и предположения. Существует лишь разработанная отделом Аджамова версия, основанная на косвенных фактах и немногочисленных, зачастую противоречивых свидетельских показаниях – материале, явно, увы, недостаточном для официального вторжения на территорию базы криминального синдиката…
Вторжение это невозможно и еще по одной причине: монастырь представляет собой естественный форпост, каковым, по сути, и был задуман древними зодчими – расположенный на окруженном со всех сторон водой острове, оснащенный высокими толстыми каменными стенами, сообщающийся с внешним миром лишь посредством подъемного моста…
Существует, однако, определенная вероятность, что девушка еще там – «живой товар» предварительно комплектуется в небольшие партии-группы, и только потом одурманенных наркотиками девушек переправляют, улучив момент, в соседнюю Финляндию – на быстроходных катерах, минуя мобильные пограничные морские дозоры – и распределяя их оттуда уже далее – по сети подпольных притонов и публичных домов Синдиката…
Все продолжающийся, вновь затягиваясь далеко за полночь, мучительный разговор. Гневное обвинение, брошенное в лицо Аджамову Славкой – о вине за изломанную судьбу девушки, которая ляжет и на него, друга ее отца.

… – Как же вы сможете жить… после этого? – Славка почти выкрикнул это – в опущенную седую голову подполковника.
Аджамов резко поднял лицо… глаза его вдруг блеснули – коротко и ненавистно.
– Жить? – сдавленно, хрипло переспросил он. – Жить?!. Ах ты… щенок… Да какое ты право имел задать мне этот вопрос… ты, щенок паршивый?!. «Вы же милиционер!» –  злобно передразнил он Славку. – Не милиционер я – мусор, мент поганый пожизненный. Мы поганые, ладно – вы хорошие. Так давайте же, действуйте, хорошие… Или только языком трепать ловки?.. Иди, громи синдикат, вызволяй невольниц! – исступленно почти кричал уже он. – Вперед… с песней! Поучи ментов поганых, как надо работать! Чего тебе не хватает?.. «Ах, куда же я… с голыми-то руками! А то б пошел!»… да? На! – перед Славкой с грохотом шлепнулся, неистово закрутившись волчком на месте, вороненый «макаров». – Бери, не стесняйся – без отдачи. Это не табельный, это изъятый у одного из тех…  т а к и х.  Что, сынок, обделался?.. Бери, чего ж ты… Бери и иди – и не сомневайся. Там она – это точно, коль уж ты вынудил меня на это признание… Или ты думаешь, что мы и вправду работать не умеем, или у нас осведомителей нет?.. Или думаешь, что я эти два дня сидел в уголке и слезки лил… как ты? Да я за эти двое суток глаз ни на минуту не сомкнул, отставив всю текущую «оперативку» и бросив весь отдел на ее поиски!.. И нашли… как видишь. Да только лучше бы ее где-нибудь в подворотне нашли, с перерезанным горлом… так для меня было бы лучше… легче. Легче – чем знать, что еще можно ее спасти… и уже нельзя…

 Стремительно иссякающий, как и возникнув, гнев Аджамова. Неожиданно вырывающееся горькое его признание: «Ты думаешь, я за погоны свои трясусь, или в тюрьму на старости лет боюсь угодить?.. Или под пулю бандитскую лишний раз подставиться опасаюсь? Эх, сынок – плохо же ты знаешь подполковника Аджамова…»
Мрачное, долгое, потрясенное раздумье Аджамова…
Начинающийся слабый проблеск – в безысходности стоящей перед ними ситуации.
Решение – любой ценой вырвать девушку из лап негодяев и растлителей Синдиката.
Все продолжающийся их разговор – приобретающий уже некую конструктивную основу…

… – Все верно… 
Аджамов поднялся… вдавил в пепельницу уже последнюю, завершающую эту ночь сигарету. – Все верно, Слава… И мне уже нужно идти.
– Я провожу вас…
Они прошли в коридор.
Уже перед самым расставанием Славка поймал взгляд Аджамова.
– Спасибо вам. За все, что вы для нас с Наташей сделали… и делаете.
Аджамов вздохнул… отвел взгляд.
– Да дело тут вовсе и не в тебе… и даже, может быть, и не в Наталке. Во мне оно, дело-то… вот оно что. И в совести – о которой ты давеча утром мне напомнил… Совести – которая, надеюсь, у меня не совсем… омусорилась. А если и омусорилась, то не до такой все же черты, чтобы позволить, чтобы отец наткин, Ленька, покойный дружок мой заветный, смотрел на меня с того света, как на… сволочь. Вот  э т о г о  я не хочу. Не хочу, понимаешь?.. Когда-то он спас мне жизнь… а теперь, видно, пришло мое время – возвращать ему эту услугу… пусть и не лично ему, пусть и его дочери – но возвращать. Возвращать – переоформляемым нами сейчас наследством…

 Первые шаги – совместная рекогносцировка к монастырю. Залегшие в кустарнике, оставив и замаскировав машину подполковника неподалеку, Аджамов и Славка…
Монастырь действительно неприступен – окруженный со всех сторон полуторакилометровой полосой воды, с мощными, взметнувшимися высоко вверх древними каменными стенами, стальным подъемным мостом – опускающимся лишь по мере надобности, камерами наружного наблюдения – оснащенными приборами ночного видения и засевшим внутри гарнизоном из числа охраны и боевиков Синдиката…
Он и впрямь неприступен, этот монастырь, обернутый новоявленными современными бесами из обители душевного успокоения в оплот ненависти и зла, пристанище слез, страданий и горя – кощунственной, дьявольской метаморфозой-насмешкой над замыслом древних зодчих… база-монастырь – с затаившейся внутри него своей зловещей тайной… но ведь такая же тайна сокрыта и в самом Славке – таящееся в нем сокровенное Знание древнего Дома Хаттори, сущность неуязвимого в своем совершенстве воина-ниндзя, воина-невидимки – на уготованном ему Пути. И кто знает – не есть ли этот момент началом его… началом, сигналом – неизбежность наступления которого открыл ему некогда Накамура?.. 
 Решение Славки – проникнуть в монастырь.
Но проникнуть – это было бы лишь половиной дела, как тут же указал умудренный многолетним опытом оперативной работы Аджамов.
Проникнуть – и остаться один на один с сотней вооруженных до зубов автоматами бесшумного боя головорезами Синдиката было бы сверх сил даже для совершенного воина-дэн сэнто…

… Аджамов смолк… вновь потянулся за сигаретой – которой уже по счету! – невольно подумалось Славке.
– Ну, что, Иван-царевич? Не разубедила тебя реальность?..
– Нет.
– А ведь это еще только цветочки, это начало… это лишь присказка, не сама сказка. Сказка-то как раз сейчас и начинается. Слушаешь ли?..
– Слушаю.
– Так вот… Если даже допустить, что ты и вправду Иван-царевич… шмяк об землю – обернулся щукой, и миновал первую преграду… шмяк еще раз – обернулся воробышком и взлетел на стену… шмяк в третий – превратился в мышку и проскользнул мимо охранников… шмяк еще пару раз – и нашел свою Аленку Прекрасную… а дальше?.. Ведь даже если ты найдешь ее, даже если опустишь мост – уйти ведь вы все равно не сумеете. На стенах-то все равно останутся кащеевы слуги – с автоматами-бесшумками… не превратишь же ты их поголовно всех в тараканов?.. А уйти тем же методом, что и пришел, тоже ведь не получится – потому как Аленка наша хоть и Прекрасная, но не Премудрая… не до такой, во всяком случае, степени, чтобы шмякаться оземь и превращаться в рыб и зверушек… Об этом-то ты, Иван-царевич, подумал ли?..
Славка вздрогнул… вот об этом он не подумал и вправду. И не потому, что разумения не хватило, а просто не успел – додуматься. Безусловно, он бы додумался – и начал бы подбирать варианты… но первым все-таки это сделал все же Аджамов…
– Тогда так, сынок. Видно, наступает сейчас и мой черед – вступать в этот наш с тобой разговор…
Аджамов поднялся, неторопливо прошелся по кухне – обдумывая… или, скорее, додумывая – уже обдуманное… монологом для своей половины этого разговора…

 Вторая часть плана – обозначаемая Аджамовым, предпринимающим шаги и со своей стороны – в готовящейся ими со Славкой операции…
Собранная Аджамовым группа единомышленников-сослуживцев, решившихся бросить вызов засилью и безнаказанности разгулявшейся организованной преступности – два десятка крепких молодых парней из младшего офицерского состава отдела подполковника Аджамова, спаянная совместной оперативно-боевой дружбой и безграничным уважением к своему начальнику, авторитет которого для них непререкаем.
Оформляющийся общий план операции «Вторжение» – в которой задачей Славке определяется лишь проникнуть в монастырь, найти механизм управления мостом, опустить его и удерживать, закрепившись в надвратной башне над входом, возникший проем до подхода основных сил – десантной группы подполковника Аджамова на четырех катерах…

… – Твоя же задача на этом будет считаться выполненной – ты переходишь в один из катеров и ожидаешь. Как только мы отыщем Наташу, тотчас же доставим к тебе и отправим на противоположный берег – где вас с ней уже будет ожидать машина. После чего катер снова вернется к монастырю – довершать уже начатое…
– А почему мне надо будет сразу же уходить? – подумав, спросил Славка. – Я мог бы остаться и вам помочь… ведь каждый человек будет там на счету…
– Нет, Иван-царевич, – покачал головой Аджамов. – Тебе так и надо оставаться невидимым – до конца…
– Почему?
– Почему?.. А по трем причинам. Причина первая – прежде всего из-за тебя самого. Потому как в уголовном деле, которое неизбежно возникнет после завершения операции, выплывешь и ты – если засветишься. А любое уголовное дело закономерно заканчивается судом. А судьи, брат Слава, ориентируются не на сказки – с добрыми молодцами, красными девицами и злыми Кащеями Бессмертными, а на Уголовный кодекс. Который явит твои подвиги уже в совершенно ином свете – незаконное проникновение на частную, пусть и временно, территорию, обретение и применение огнестрельного оружия… ну, и, соответственно, участие в преступной группе.
– Какой это преступной группе? – не понял Славка.
– А нашей, – безмятежно пояснил Аджамов. – Которую мы сейчас с тобой, брат Иван-царевич, сколачиваем – вот на этой вот самой твоей кухне. Потому как это только в сказках наша команда называлась бы богатырской дружинушкой, отправившейся в помощь Ивану-царевичу. А в реальности – той, которая и волшебный меч-кладенец рассматривает как рутинное холодное оружие, все совсем по-другому. В реальности, нашей с тобой реальности, в той, в которой мы все в данный момент живем – это все та же преступная банда, создание которой Уголовный кодекс рассматривает, увы, однозначно. И отвесит ее участникам по полной катушке… включая и тебя, друг мой царевич… Причина вторая – Наташа. Вручить ей, в финале нашей сказки, вместо благородного победителя Ивана-царевича, кандидата на минимум девятилетнюю отсидку в лагере строгого режима мне лично тоже как-то не улыбается. Потому как лучше уж тогда и впрямь сложить тебе буйну головушку в схватке с кащеевым воинством – добрая память для твоей Аленки была б все же лучше, чем поганая реальность… Ну, и причина третья – это мы, твоя дружинушка ратная… ну, и я – ее воевода удалый…
– А уж вы-то все тут при чем? – удивился Славка.
– А вот мы-то тут и вовсе «при чем», – усмехнулся Аджамов. – Мент – он ведь, брат-царевич, вроде козла отпущения – виноват вперед всех… потому, как мент. И, по-любому, поганый…
Славка засмеялся.
– Да это понятно… Но из-за меня-то вы в чем перед своим Уголовным кодексом виноваты останетесь?..
– А кто тебя твоим мечом-кладенцом снабдит… не мы ли? – вопросом на вопрос ответил Аджамов. – Кто поход твой, злой Иван-царевич, на доброго и беззащитного Кащеюшку Бессмертного не предотвратит – не мы ли?.. Кто план кащеюшкиного дворца откроет – да и открыл уже – не мы ли?.. Так-то… Оттого-то, добрый молодец, так и оставайся под своей шапочкой-невидимкой – вплоть до отплытия из кащеевого дворца – на моменте которого для тебя твоя сказка-то и кончается – так, как ей и положено, счастливым концом да пирком и свадебкой, а не сроком-отсидкой – в колонии строгого режима. Потому как сроки эти, Иван брат царевич, одни только Кащеи выдерживают – оттого, что бессмертные, и временем, стало быть, не ограничены…
– Вы правы, – поразмыслив, вынужден был признать Славка. – Да, вы правы, Николай Николаевич, – повторил он – ощутив за внешне шутовски-беззаботной, в виде сказки-побасенки манерой изложения Аджамовым своих доводов неумолимую, железную логику… логику, судорожно и отчаянно стремящуюся учесть все, даже неучитываемое – во всем… и в этом напоминающую такую же, впитанную им с детства, непогрешимо-железную логику его былого сэнсэя. – Вы правы, да… правы.
– Я рад, что ты это понял, – тон Аджамова звучал уже совсем по-другому – с бесследно исчезнувшим уже из него этим его былинно-прибауточным речитативом… сухо и деловито. – Поэтому твоя задача – проникнуть в монастырь, опустить мост и продержаться, удерживая его, до нашего подхода. После чего ты быстро и незаметно переходишь в один из катеров. Если Наташа все еще там, и мы найдем ее, мы тотчас же приведем ее на твой катер и переправим обратно на берег – где вас будет ожидать машина. Возможно, в машине будет находиться один из наших… но все равно – в целях безопасности при тебе не должно быть ничего такого, что могло бы скомпрометировать. Поэтому, пока катер будет идти к берегу, тщательно осмотри карманы и выбрось в воду все, до последнего патрона…
– Я понял, – Славка кивнул. – Я понял и все сделаю так, как вы говорите… А… вы? 
– Мы? – переспросил Аджамов.
– Да. Чем это все закончится для… вас? Для вас, всех?..
– Для нас?..
– Да… для вас. Вам-то уже не укрыться под этой шапкой-невидимкой…
– Не укрыться, – согласился Аджамов. – Да на всех нас ее и не хватит… этой-то шапочки…
– Вот видите…
– А главное – мы и не будем под ней укрываться, – продолжал подполковник. – Не для того мы туда и идем – чтобы потом укрываться.
– Не для того? – не понял Славка. – Тогда для чего?.. Я думал, что это вы идете помогать мне… нам с Наташей.
– И это тоже, конечно, – согласился Аджамов. – И в первую очередь – правильно, именно из-за этого. Но не только… Но ты, я вижу, так ничего и не понял?..
Славка покачал головой… пристально глядя на подполковника.
– Там ведь, Славик, не только твоя Аленка Прекрасная. Много их там, Прекрасных… в плену у Кащеюшки. К одной-то придет свой Иван-царевич… а к ним, остальным?.. Так-то вот, брат царевич…
Славка поспешно отвел глаза – почувствовав в словах пожилого подполковника скрытый укор… и ощутив вдруг смущение и неловкость – от хлопот лишь о своем горе…
– А если вы их там не найдете?..
– Найдем. Что-нибудь, да найдем, – спокойно ответил ему Аджамов. – У человека, застигнутого внезапным визитом, всегда что-нибудь, да останется на виду – из того, что постороннему видеть бы вовсе и ни к чему. Что-нибудь, да найдем, царевич… уж поверь моему опыту. И, скорее всего, такое, рядом с чем наше бандитское вторжение в мирный замок Кащеюшки будет выглядеть лишь мелкой шалостью… за которую и наказание же соответственное. Что-то такое, о чем мы сейчас лишь догадываемся… но с догадками ведь за санкцией не пойдешь… к батюшке-прокурору. А вот когда эти догадки обернутся подтверждением… подтверждением полновесным, неопровержимым – вот тогда и разговор пойдет по-другому. И с нами, уже не бандюгами-беспредельщиками ментовскими, а доблестными молодцами-милиционерами, победителями кащеевыми, тоже. А победителей, брат Иван-царевич, на святой Руси, как известно, не судят. Даже в реальности… нашей реальности – с ее реальными судьями и реальным же Уголовным кодексом… Не судят, а порой даже и награждают – орденом там, окладом ли, или внеочередным званием с царского плеча. И за это тех добрых молодцев, лейтенантов да капитанов, осуждать тоже не следует – потому как они хоть и добрые молодцы, а молодцы все же ментовские. И воздаяния свои в честном бою пойдут добывать – а не на перекрестках-камушках с жезлами…
– Я понимаю, – сказал Славка. – Я все понимаю, Николай Николаевич… и никого не сужу. Тем более тех, кто пойдет рядом со мной… в этот замок Кащеюшкин…
– Вот и спасибо… за понимание, – Аджамов кивнул.

 Окончательная отшлифовка всех этапов и деталей предстоящей им в эту ночь операции.

… – И последнее, – сказал Аджамов. – Сигнал. 
– Сигнал? – Славка вздрогнул… облизнул вдруг пересохшие губы.
– Да. Сигнал, по которому катера пойдут к базе. До этого они будут стоять в укрытии – напоготове… ожидая его, этого сигнала. Вероятность того, что он все же будет – все тот же один шанс из ста миллионов… и то лишь в теоретическом его восприятии… Но катера все же займут свои позиции – знай это. Они займут их – быть может, лишь для того, чтобы, отстояв свое время, вернуться обратно… но это уже другой вопрос и его мы разбирали тоже… к чему повторяться, верно?
– Да, – спокойно ответил Славка. – Повторяться уже ни к чему…
– Сигнал – белая ракета, и ровно через четыре секунды – подряд красная и зеленая. Время и последовательность ракет вызубри как собственную фамилию – на измененный сигнал катера не пойдут… кто даст гарантию, в чьи руки попадет, может быть, ракетница?.. А двадцать ребят я положить под кащеюшкин топор не смогу… за себя я не говорю, я-то ладно, я – дело другое… отжившее. Запомнил сигнал?..
– Да.
– Повтори.
– Белая ракета. Ровно через четыре секунды – красная и зеленая.
– Все верно.
Аджамов поднялся.
– Все верно… и удачи тебе. Тебе… и всем нам…

 Начинающаяся операция «Вторжение»…
… Ночь. Ураган.
Плывущий под водой к монастырю Славка.
Подъем по отвесной стене – под порывами ураганного ветра.
 Славка – проникающий в монастырь.
Найденный механизм управления моста.
Опускаемый мост.
Сигнал – три ракеты – знак ожидающему в укрытии на катерах десанту Аджамова – вход открыт…
 Начинающийся бой – между головорезами Синдиката и укрывшимся в надвратной башне, удерживая вход, Славкой…
 Принятый сигнал. Мчащиеся к проему опущенного моста милицейские катера. Несущаяся вниз отражать вторжение охрана…
 Вспыхивающее и разгорающееся сражение – между десантниками Аджамова и зажатым между проемом опущенного моста и надвратной башней гарнизоном монастыря…

… Вторая серия сюрикэнов отбросила нападающих с лестницы – стальной неудержимой волной, омывающей древние каменные ступени… очищающей – сметая накопившуюся на них за эти века грязь…
Обостренный до предела в ожидании слух внезапно уловил рокот – пока еще едва различимый, отдаленный – но уже стремительно нарастающий, ширящийся – рокот приближающихся катеров Аджамова…
Штурмующие славкину башню тоже уловили этот рокот… приостановились, недоуменно и лихорадочно переговариваясь…
Славка, перебросив с подоконника на ладонь очередную, третью стопку сюрикэнов, тоже замер на миг, переводя дух… и выжидая…
Снизу, изнутри периметра, послышались крики – очевидно, атакующих Славку спешно отзывали туда, к себе – определив, наконец, размеры этой приближающейся новой, куда более угрожающей, опасности…
Охранники посыпались вниз… Славка, экономя снаряды, не стал их подбадривать в этом движении…
Используя временную передышку, он скользнул к задней стене… высунув голову из окошка, бросил взгляд вниз – туда, к опущенному им мосту – с  покачивающимися уже у него катерами, с которых перепрыгивали на металлическую поверхность, гулко отдающуюся на эти прыжки, аджамовские десантники – одинаковые, как братья-близнецы, в своих камуфляжных комбинезонах, с капюшонами, надвинутыми на самые глаза и с теми же короткоствольными автоматами-бесшумками. Спрыгивая на железную плоскость моста, они устремлялись в проход и сразу же ввязывались в бой…
От его занятия Славку отвлекли очередные очереди, вновь застучавшие по стенам башни и проемам окон. Славка снова метнулся к противоположному окну… чуть высунувшись из-за простенка, бросил беглый взгляд вниз – оценивая обстановку…
Аджамовские десантники, видно, все же сломили сопротивление охраны, отбрасывая ее назад, и теперь охрана, подгоняемая, вновь устремилась сюда, вверх по лестнице – единственному, остающемуся ей для отступления или бегства пути…
Третья волна сюрикэнов, расходясь веерообразно, врезалась в эту панически бегущую массу, тела убитых и раненных покатились обратно, вниз – со стонами и отчаянными проклятиями… но уцелевшие все бежали и бежали вперед – вверх по лестнице и уже переваливая через ее верхние ступени…
И где-то внизу, в отдалении, вновь слышался, нарастая, гул – очередных подходящих катеров десанта…
Атакующие Славку тоже услышали этот новый рокот… замерли на миг – в растерянной нерешительности…

… Четвертая серия вновь смела атакующих… сюрикэны со звоном запрыгали по ступеням – вперемежку с очередными телами, катящимися вниз…
И новый нарастающий рокот – очередной партии десанта… сколько же его еще у Аджамова? – пораженно подумал Славка, вновь бросая мимолетный беглый взгляд в окно – в короткий миг очередного затишья.
Этот отряд, очевидно, был самым отчаянным – катер их, с ходу влетев прямо на мост, неистово завизжал по нему алюминиевым днищем… Экипаж в этом катере, надо полагать, находился соответственный же…
Он увидел все те же фигуры в камуфляже и масках, с короткоствольными «калашниковыми»-бесшумками… фигура одного из десантников показалась ему вдруг странно знакомой… он судорожно напряг память… но уже в следующий миг думать об этом вновь стало некогда…
Охрана, по ходу меняя тактику боя, вновь исступленно устремилась назад… и снова, после короткого боя с десантниками, отступила – вновь показываясь на верхних ступенях лестницы…
Пятая – уже последняя, резервная кассета понеслась уже едва ли не над самыми плитами пола – Славка боялся задеть уже явственно различимых сзади десантников… хруст ломающихся голеней и ступней донесся до него даже сюда…
Нервы охраны, зажатой и мечущейся между двух огней, наконец, не выдержали – взорвавшись долгожданным для собственных, изнемогающих от нечеловеческого напряжения нервов Славки истошным отчаянным воплем:
– Сдаемся!.. Не стреляйте, суки, сдаемся!..

 Победа. Поверженные и обезоруженные остатки гарнизона, сгоняемые в один из подвалов монастыря…
 Выполненная и оконченная миссия Славки.
Славка, покидающий надвратную башню… и отправляющийся на поиски Наташи…

… Человек с короткой бородкой, стоящий в этой монолитной камуфляжной команде впереди, рядом с приземистым, медведеобразным десантником, вдруг инстинктивно ощутил еще чье-то присутствие – сделав это, скорее всего, подсознательно, уловив это присутствие каким-то, давно выработанным и укрепившимся в нем сверхчутьем… помедлив чуть, оглянулся. И увидел неподвижно застывшую в высоком проеме-арке двери фигуру. Лицо вошедшего скрывала маска – с виднеющимися из-под нее лишь глазами… маска все того же матово-черного цвета костюма. Цвета костюма-комбинезона… цвета перчаток – сжимающих рукоять короткого, прижатого к груди меча…
В глазах человека с бородкой мелькнуло легкое недоумение… и досада?..
– Слава?.. Ты здесь?.. Но почему ты не у катеров – ведь ты должен ожидать Наташу именно там?..
Слава? – смятенно пронеслось в сознании Славки. – Но откуда он меня знает? И откуда знает, что в этот момент я должен быть именно у катеров?..
Девушка резко обернулась.
И увидела стоящего в двух-трех шагах от нее – все тем же безмолвным изваянием – Славку.
Веки ее дрогнули… затрепетали. В глазах неудержимо мелькнула затаенная радость – едва уловимо… губы тронула еще несмелая, еще начинающаяся только улыбка… они зашептали – горячо, прерывисто, бессвязно…
– Славик… Славик, любимый… Видишь – мы все же встретились… мы все же встретились, встретились, Славик… Вот мы и встретились… Вот мы и встретились… Славик…
И эта фраза ее – последняя – прозвучавшая только что под полукруглыми каменными сводами трапезной, была лишь повторением той самой фразы двухмесячной давности, возвращаемой, множимой сейчас – эхом акустики старинного зала, всего лишь ее повторением… 
Повторением… продолжением.
В о з в р а щ е н и е м…

Владимир Расин.
«Путь из ниндзя».
								роман.

Часть І. «Alter ego».
Глава 1.

		… Любое событие извне есть сигнал к действию или бездействию. Очень важно определить, в какой именно его форме следует воспринимать этот сигнал.

Из Четвертого постулата Сокровенного знания Пути.

… – Помогите, помогите! Кто-нибудь, кто-нибудь, помогите, помогите же… пожалуйста!!.
Рецепторы восприятия, подхватив этот отчаянный, внезапно раздавшийся откуда-то девичий крик, крик-призыв о помощи, помчали его дальше, дальше – судорожной эстафетой, подключая по пути все новые и новые рефлекторные зоны, откликающиеся на несущийся сквозь них импульс-сигнал мгновенно оживающими приграничными нервными схемами и мышечными блоками…
Органы зрения, подчиняясь этому командному импульсу, моментально развели зрачки в стороны – максимально расширяя сектор обзора. Так же молниеносно отреагировали и мышечные центры – тотчас подобрав тело и установив его в идеально выгодной для отражения возможной атаки позиции…
Все это происходило подсознательно, на чисто рефлекторном уровне – задумавшийся о чем-то Славка едва ли и успел осмыслить происходящее… очнувшись от забытья, он уже полностью владел информацией о ситуации и был защищен от нее – вброшенным в боевую стойку его собственным телом, каждая клетка которого, напряженно вибрируя, пребывала в стадии предельной готовности.
Но подсознание, привычно и отточенно выполнив эту предварительную, черновую работу, тотчас же и замерло, остановилось – словно коснувшись некоей незримой черты-барьера, запретно и властно отсекающей то, что находилось уже вне его компетенции. Принять решение предстояло уже сознанию. Решение к началу – действия или бездействия…
Славка быстро окинул взглядом картину вновь возвратившейся к нему реальности – воспринимая и дублируя ее уже осознанно…
Прямо перед ним, чуть в стороне, трое крепких парней держали какую-то девушку… все то же его подсознание успело выхватить из почти сгустившейся уже вечерней темноты даже выражение глаз девушки – расширенных, переполненных болью и ужасом, молящих беспомощно… затравленный, обезумевший взгляд внезапно пойманной и сжатой в кулаке синицы…
Двое из группы подталкивали или, скорее, вдавливали девушку к борту стоящей тут же, почти вплотную к кайме бордюра машины, дверцу которой уже готовно придерживал третий, распахнув – проемом. Проемом, в котором и предстояло, судя по всему, сейчас исчезнуть девушке – как в провале преисподней…
– В чем дело, ребята?..
Рецепторы подсознания, получив, наконец, это ожидаемое решение – командой-приказом – пружинисто и готовно подали тело вперед, вновь перехватывая на себя импульсы управления и устанавливая его уже в следующей, все той же максимально выгодной позиции – все так же безошибочно и неуловимо…
И все же… все же какое-то мгновение Славка раздумывал – борясь с внезапно возникающим где-то там, внутри, холодком – неясным, неведомым ощущением страха… опасности…
Опасности?..
Для него?..
Он усмехнулся… и, уже не колеблясь, шагнул вперед – к действию…
– В чем дело? – повторил Славка… негромко.
Он стоял уже прямо перед парнями… чуть сбоку – чтобы не терять из виду третьего, нетерпеливо приплясывающего перед открытой дверцей… оптимальная точка расположения – в предстоящем сейчас противостоянии с опасностью, разделенной на две части…
Тот, что удерживал девушку справа, сжимая ее хрупкое плечико толстыми и короткими, как на кошачьей лапе, пальцами, поднял глаза – встретившись взглядом со взглядом Славки.
– Тебе чего надо? – отрывистый вопрос прозвучал почти угрозой… и советом-приказом убраться подобру-поздорову.
Девушка вновь слабо затрепыхалась под лапой-ладонью, делая очередную жалкую попытку вырваться…
Славка вдруг увидел ее взгляд прямо перед собой – с бушующими, неистовствующими в нем недоумением, ужасом, болью… отчаянием.
Он отбросил, наконец, колебания – окончательно…
– Отпустите ее… сейчас же, – все так же негромко бросил он… негромко и отрывисто – как и фраза, только что брошенная ему самому.
Теперь на Славку смотрели уже оба насильника, стискивающих телами девушку… как в капкане.
– Неприятностей ищешь? – вкрадчиво осведомился второй из них – едва ли не славкин ровесник.
– А ты?
Этот вопрос – встречный, в быстром обмене короткими, отрывистыми фразами – почти развеселил их.
Первый, стоявший чуть дальше – на противоположной точке линии «девушка – машина», задумчиво усмехнулся… и вдруг, подавшись вперед, обрушился на Славку – внезапно-отточенным выпадом снизу.
Вот оно, начинается, – машинально отметил-зафиксировал Славка – в те доли секунды, пока кулак летел к его подбородку. Начинается –  п р о т и в о с т о я н и е…
Восприятие реальности тотчас же разделилось – как и происходило с ним в таких случаях обычно. Сознание еще продолжало додумывать мысль – отрешенно-неторопливо, в то время как подсознание его уже действовало, мгновенно включившись – невидимым командным пультом – вновь перехватывая управление отточенным механизмом снова вверяемого ему тела…
Импульсы вновь понеслись по внутренним цепям и точкам – тотчас сложившейся, самокорректируясь на ходу, схемы отражения атаки…
Летящий кулак словно споткнулся внезапно, ударившись в пустоту, завис в ней на миг – обессиленно и недоуменно… и тотчас же полусжатая славкина кисть понеслась по программируемой траектории, отыскивая обозначенную подсознанием цель…
Новый импульс… Славка отпрыгнул, выманивая очередного противника на себя – в разворачиваемой сейчас его подсознанием схеме ослабления, разжатия капкана-кольца вокруг девушки…
… Девушка все так же оцепенело стояла на месте, едва ли и успев понять или уловить что-то взглядом – в этом пронесшемся перед нею несколькосекундном каскаде молниеносных выпадов, блоков и ударов… ошарашенно останавливая его на последнем, сбитом Славкой – корчащемся на асфальте и судорожно вздрагивающем – как от внезапного удара электрическим током…
– Бежим… быстрее!
Ладонь девушки ощутила ладонь незнакомца – мягко, но властно увлекающую ее куда-то… выходя из оцепенения, доверчиво охватила ее, послушно подалась ей вслед – этой ладони…
Пришла она в себя, лишь когда они подбегали к виднеющейся уже неподалеку автобусной остановке – манящей уютно-безопасным островком, заполненным светом и людьми.
Ее спутник замедлил бег, переходя на шаг – быстрый… обычный.
Она бессознательно следовала его примеру.
Они остановились, наконец – в нескольких шагах от остановки.
Ее спаситель деликатно молчал, давая ей прийти в себя… окончательно.
– С вами все в порядке? – спросил он, наконец – выждав какую-то минуту… негромко-участливо.
Девушка глубоко вздохнула… молча кивнула.
Славка улыбнулся.
Помедлив, она улыбнулась тоже – слабо, измученно… еще не веря в происшедшее все же спасение.
Подняла взгляд… взгляд все той же синицы, только что вновь оказавшейся вдруг на воле – из разжавшегося внезапно кулака.
Славка только здесь, на свету, рассмотрел ее пристальнее – взглядом возвращающегося сознания, сменяющего взгляд уходящего назад, вглубь бесстрастно-холодного подсознания… словно стремительно возвращающийся обратно в ножны клинок…
Девушка была красива… очень красива. Не той, вульгарно-стандартной – «глаза-нос-губы» – штампируемой и таращащейся с журнальных обложек обезличенной красотой, а красотой своеобразной, глубоко индивидуальной… концентрированной?..
Выражение испуганной беспомощности еще более подчеркивало эту ошеломляющую красоту, заставляя замереть перед нею, этой красотой, почти в благоговейном восхищении…
Веки девушки едва заметно дрогнули – досадливо… она, очевидно, не любит, когда на нее пялятся слишком откровенно или затянуто, пусть даже и вполне безобидно, просто любуясь – вот как сейчас делает он, – сообразил вдруг Славка… отвел поспешно глаза.
Девушка чуть усмехнулась – лукаво… и признательно. Обиды как не бывало – на душе у Славки вновь стало легко и… умиротворенно?..
– Спасибо, – сказала она… заговорив, наконец.
– Пожалуйста, – машинально-привычно откликнулся Славка.
Девушка рассмеялась.
– Хотите добрый совет? – вдруг предложил ей Славка… неожиданно для себя.
Почти растворившееся, уходя, внутри подсознание все же оглянулось – добросовестно выполняя уже остаточную свою функцию – напоследок…
Девушка смотрела на него – вопросительно и чуть настороженно.
– Не ходите так поздно одна… или, если уж без этого не обойтись, держитесь, по крайней мере, людных улиц.
– Я не виновата, что в магазине, где я работаю, моя смена на этой неделе как раз вечерняя, – со сдержанным вызовом отозвалась она. – Точно так же, как не в силах передвинуть людные улицы к маршруту, которым хожу. Не говоря уже о том, что не регулирую соотношение количества подонков на каждую темную улицу… они, надо думать, и на освещенных улицах попадаются. Правда, там же попадаются и благородные люди, – поспешно добавила она, смягчая резкость отповеди. – Вы не обиделись? – чуть погодя спросила она… почти заискивающе.
– Нет, – Славка усмехнулся… невольно.
– Просто слишком уж много развелось желающих читать нотации и сентенции, – словно оправдываясь, пробормотала она. – Которые тут же и испаряются с ними куда-то – когда дело доходит до потребности в реальной помощи…
– Ко мне, думаю, это все же не относится, – Славка пожал плечами.
– Конечно, – поспешно согласилась девушка. – Но я же не вас и имела в виду…
Они замолчали.
– Вы всегда так деретесь? – вдруг спросила она.
– Как – так? – не понял Славка.
– Ну… так, – девушка забавно поморщила лобик – подбирая сравнение… не сумела… вздохнула беспомощно.
– Да ладно, – она улыбнулась, бросая свои попытки. – Мой автобус, – вдруг сказала она, встрепенувшись.
– Уже? – вырвалось у Славки… непроизвольно.
Девушка засмеялась… кивнула.
Затаив дыхание, Славка еще несколько минут впитывал ее присутствие – пока перед ними не возник проем… еще один проем, очередной – для девушки.
Правда, на этот раз ожидаемый и желанный – ярко освещенный проем подъехавшего и раздвинувшего створки дверей полупустого автобуса.
Девушка легко запрыгнула на ступеньку… оглянулась.
– До свидания, – она вновь улыбнулась, уже напоследок, – Еще раз большое спасибо.
Славка усмехнулся… кивнул.
– И все же… Вы деретесь, как, – она вновь пробежалась взглядом вокруг – подыскивая все то же искомое сравнение… взгляд ее вдруг упал на футболку какого-то мальчугана-подростка – с торчащими в оттопыренных розовых ушах крохотными динамиками – болтающегося на груди плэйера – как раз над изображением-трафаретом нетленного Бэтмэна – в классической маске и черной шапочке-«кардиналке». – Как… как ниндзя! – вдруг выпалила она и удовлетворенно рассмеялась – подыскав, наконец, подходящую аналогию.
Славка усмехнулся… чуть пожал плечами.
Створки дверей, негромко хлопнув, сошлись – смыкаясь. Автобус вздрогнул – бесконечно уставший за весь этот длинный день-путь… вновь медленно тронулся – тяжело и удовлетворенно… словно человек, закончивший какую-то важную и необходимую работу – и теперь возвращающийся, наконец, домой.
Некоторое время Славка провожал его взглядом… затем повернулся и направился к тротуару, уже не видя все устремленного на него сквозь стекло автобуса ответного задумчивого взгляда девушки – вслед…
Любопытно, что сказала бы она, если бы вдруг узнала, что этот, спасший ее только что русоволосый улыбчивый паренек без малейшего следа черт воителей Востока, и в самом деле является ниндзя, преемником и хранителем, в тридцать девятом поколении, сокровенного мистического знания Пути, прямым потомком и последним законным наследником дэн сэнто почти легендарного уже Одо Хаттори, основателя одного из самых многочисленных и могущественных когда-то кланов воинов-невидимок – Дома Хаттори – клана, ушедшего в неизвестность еще четыре столетия назад, в самую эпоху зарождения и становления многовекового сегуната Иэясу Токугавы – клана, сумевшего в свое время проникнуть в изначальную сущность природы вещей и обревшего, вследствие этого, почти сверхъестественные по беспредельности силы и возможности… клана, одно упоминание о котором вызывало некогда трепет и суеверный ужас во всей средневековой Японии…

Однако, знала.
Все она знала, Наташа, Наталья Берко - Пятая по иерархической «табели о рангах» преступной группировки, курирующей транзит опийных и героиновых караванов – одного из сегментов-отрезков наркотропы «Восток – Запад», великой магистрали, начинающейся в далеких предгорьях долин Пакистана и Афганистана и завершающейся в ухоженных предместьях Лиона, Лондона и Амстердама – многокилометровой смертоносной Тропы, где в спаянном намертво едином строю стояли, плечом к плечу, афганцы, русские, латыши, испанцы, французы – не признающих ни расовых, ни религиозных, ни территориальных различий когорт «Черного интернационала»…
И необычное это знакомство было лишь первым этапом операции «Ключ» – иной, и с т и н н о й  операции, иезуитски тонко и тщательно сокрытой в пунктах операции по спасению похищенной девушки.
И начинающаяся заново – отматываемой и запускаемой вновь кинолентой – повествовательная линия 1-й части романа вдруг обретает совершенно иное звучание во 2-й заключительной его части – части «Момент истины»…

… – Что, Леночка, Михаил Фомич у себя?
– Для вас, Владимир Маркович, он всегда у себя, – отрываясь от каких-то бумаг, разложенных перед ней на столе, привычно ответила секретарша, поднимая голову и оглядывая Романова и стоящую рядом с ним какую-то незнакомую девушку… Леночка видела ее впервые.
Девушка была достаточно молода – от силы лет двадцати с небольшим – и очень красива. Огромные пушистые ресницы оттеняли карие глаза, опускаясь едва ли не до половины щек, когда она их прикрывала – эта деталь отчего-то больше всего привлекла внимание Леночки. Лицо незнакомки было едва тронуто косметикой – очень дорогой, уж в этом-то Леночка знала толк, в мочках ушей поблескивали платиновые сережки с огромными бриллиантами… лицо это, в общем, располагало к себе – если бы не выражение какой-то холодности и отчужденности, порой проскальзывающее на нем – быть может, из-за поджимаемой, то и дело, надменно нижней губы…
Одета была спутница Романова в скромное темно-зеленое платье, идеально облегающее ее точеную грациозную фигурку… впрочем, в скромности этой тоже ощущалась завуалированно таящаяся добротность – такое платье Леночка не сумела бы приобрести и за пять лет своей добросовестной и, в общем, достаточно оплачиваемой работы.
Осмотр секретаршей стоящей перед ней, рядом с Романовым, незнакомки длился лишь какой-то миг… Романов, кивнув, дружелюбно усмехнулся Леночке и направился к двери медведевского кабинета, галантно пропуская свою спутницу чуть вперед. Девушка уверенно потянула на себя тяжелую дубовую дверь… Леночка успела заметить массивный золотой браслет-цепочку на ее тоненьком запястье, каждый сегмент-звено которой был увенчан спиралью из крохотных, мерцающих кроваво-красными капельками рубинов – стоимостью уже, наверное, чуть побольше пяти лет все той же ее добросовестной, достаточно-оплачиваемой работы…
Посетители скрылись за дверью кабинета.
Леночка вновь опустила лицо к бумагам, продолжая прерванную работу… добросовестно-сравнительно-высокооплачиваемую работу, не позволяющую ей все же когда-нибудь заиметь хотя бы один-единственный камешек – из кроваво-роскошного браслета исчезнувшей, за прикрывшейся уже за Романовым дверью, незнакомки…

– Доброе утро, Михаил, – поприветствовал хозяина кабинета Романов… Медведев вновь стоял у окна, отодвинув край тяжелой гардины и всматриваясь во все такое же, низко нависшее над крышами отдаленных домов свинцово-хмурое небо…
Медведев медленно повернул голову.
– Здравствуйте, Первый, – бесстрастно подала голос спутница Романова.
– Здравствуй, Пятая… мое почтение, Владимир Маркович. Проходите и приступим к делу…
Романов опустился в свое излюбленное кресло у камина, пригладил короткую бородку-эспаньолку… неторопливо полез в карман пиджака за трубкой…
Девушка непринужденно расположилась в обычном кресле подполковника Аджамова… зевнув и принявшись, в ожидании начала разговора, разглядывать длинные, чуть тронутые бесцветным лаком ноготки…
Медведев, захватив по пути из сейфа какие-то бумаги, грузно направился к третьему креслу, жалобно затрещавшему под ним прогибающимися дубовыми рейками каркаса.
– Значит, так, – Медведев положил перед собой первую из своих бумажек… дальнозорко вгляделся. – Здесь распорядок обычного дня объекта. Ну, с утра на работу, рабочий маршрут его «водовозки»… все это, безусловно, потребуется, но пока мы это опустим. Сейчас нас интересует отрезок времени с семнадцати ноль-ноль – времени возвращения объекта с работы.
– Маршрут его возвращения известен? – быстро спросил Романов… полуприкрывая глаза.
– Известен, – подтвердил Медведев. – С работы он возвращается одной и той же дорогой… вот здесь ее схема, – Медведев протянул Романову второй листок.
Романов, сняв и протерев очки, внимательно рассмотрел чертеж, наложенный на карту одного из районов города.
– Красным крестиком отмечен его дом, – пояснил Первый. – Дом, где он снимает квартиру…
– А машину, при операции, надо, на мой взгляд, ставить вот здесь, – Романов ногтем отчеркнул на листочке-схеме коротенькую полоску – неподалеку от автобусной остановки.
– Я тоже так думаю, – присмотревшись, согласился Первый. – Место это наиболее подходящее – по целому ряду факторов, перечислять которые, считаю, нет особой нужды…
– Конечно, – Романов кивнул. – Все и так достаточно ясно.
– Хорошо… с местом мы, значит, определились, – Медведев потянулся за следующим листочком. – Теперь определимся с участниками. «Насильников» будет трое, не считая, понятно, того, что за рулем… больше ни к чему. Четвертой, соответственно, будет их «жертва»… Теперь сам объект, – продолжал он, откладывая в сторону листочек. – Пятая…
– А? – девушка поспешно сунула в футлярчик пилочку, которой дотоле сосредоточенно подчищала ногти, деликатно не вмешиваясь в разговор главарей… подняла глаза на Медведева.
– Вот его облик, – Медведев протянул ей ксерокопии снимков, некогда прихваченных Стефаном у разомлевшего от воспоминаний Ключика. – Тут он, правда, в военной форме, но ты акцентируй внимание не на форме, а на лице.
Девушка взяла протянутые фотографии… поочередно вгляделась в указанное лицо на снимках. На нее глядело юное тонкое лицо с выразительными проницательными глазами и небольшим, красиво очерченным ртом – с чуть опущенными уголками губ.
– Симпатичный, – невольно отметила она… лицо незнакомца чем-то сразу же расположило ее…
– Симпатия тут дело девятое, – хмуро одернул ее Медведев. – Ты смотри не на симпатию, а на черты лица. Запомнила?..
– Да, – девушка кивнула… возвращая фотографии. – А какого он, хоть примерно, телосложения? – уточнила она. – По фотографиям не определить, – словно оправдываясь, добавила она. – Здесь, рядом с сослуживцами, он кажется каким-то… небольшим.
– Он и в жизни такой же, – пренебрежительно пояснил Медведев. – Задохлик наподобие тебя, только и того, что на три пальца выше. Боюсь, тот же Стефан в драке, со своим черным поясом каратэ, вышибет из него дух первой же оплеухой… если окажется, что он совсем не тот, кого мы в нем предполагаем… Кстати, предупреди перед операцией Стефана, чтобы он там не слишком размахивал своими кулачищами…
– Хорошо, – девушка кивнула… отчего-то ей нестерпимо захотелось вновь взглянуть на фотографию незнакомца. Все же она сдержалась в своем желании, прекрасно зная крутой и нетерпимый нрав босса…
– Вот и хорошо… что хорошо, – буркнул Медведев. – Вопросы есть?..
– А если подбежит другой?
Медведев с Романовым переглянулись… резонный вопрос девушки в какой-то мере застал их врасплох…
– Надо, чтобы подбежал тот, – безапелляционно отрубил, наконец, Медведев. – Так что вы уж там с Восьмым постарайтесь…
Девушка кивнула… со снова промелькнувшим у нее вдруг странным желанием – чтобы под железные кулаки Стефана и ее «братишек» вместо этого парня подбежал все же кто-то другой…
– А если они его и вправду сильно бить начнут… мне тогда их как, дурачков, оттаскивать? – все же уточнила она нерешительно… отчего-то избегая внимательного на нее взгляда Романова…
Медведев искоса посмотрел на Пятую.
– Разбаловали там тебя твои «братишки» в «пятерках», – неодобрительно проворчал он. – Ты ей одно, она тебе другое. А, Второй?..
– Разбаловали, – легко согласился Романов. – Да и не только в «пятерках»… руководство тоже внесло сюда посильную лепту, – он усмехнулся.
Медведев хмыкнул.
Девушка засмеялась.
– Однако, давайте-ка снова к делу, – умело и быстро разрядив обстановку, озабоченно предложил Романов. – По схеме получается, что объект от обозначаемого места схватки живет буквально в двух шагах. Кстати, и наша Пятая где-то неподалеку… если я не ошибаюсь…
– Пятнадцать минут езды на «альфа-корвете», – очнувшись, подтвердила вновь задумавшаяся о чем-то девушка.
– Вот о «корвете» своем ты, пожалуй, пока забудь… равно как и о прочих побрякушках, – Медведев кивнул на ее драгоценности. – Пусть «корвет» пока постоит в гараже… а ты и на рогатой «альфе» поездишь…
– На чем? – не поняла Пятая.
– На троллейбусе, – коротко пояснил Медведев.
– Правильно, – подтвердил Романов. – Психологически объекту будет гораздо разумнее подсунуть бедную Золушку, чем блистательную принцессу – с квартирой на весь этаж, загородной виллой и «альфа-корветом»… Так что, принцесса Пятая,  привыкай к новой роли…
– Да я от нее и не успела отвыкнуть, – подавляя невольный вздох, сумрачно откликнулась девушка. – Я этой Золушкой семнадцать лет в детдоме была, пока не определилась в принцессы… с квартирой, виллой… и «побрякушками»… Три троллейбусный остановки… если без «альфа-корвета»…
– Именно, – Романов кивнул. – Не так далеко, но и не так уж и близко. Поэтому о «альфе» и вправду придется пока забыть… равно как и о своей, увы, восьмикомнатной квартире…
– А где же я буду жить? – удивилась девушка. – В телефонной будке?..
Романов засмеялся.
– Почти, – охотно пояснил Медведев. – Квартира, которую для тебя сняли, по размерам немногим отличается от нее. Зато она расположена как раз в нужном месте – неподалеку от магазина, где ты временно поработаешь и неподалеку от дома объекта. И, если проводящийся этап операции завершится удачно, туда своего защитника впоследствии и тащи. Адрес и ключи этой временной квартиры принесет тебе вечером Стефан. Все ясно?..
Девушка кивнула.
– Арабской мебели и «панасоников», как в твоей, в ней, правда, не имеется и не предвидится, но минимум необходимого все же есть… диван там, обеденный стол. Если надо, скажешь «братишкам», чтобы притащили еще что-нибудь… ну, там телевизор или магнитофон – опять же, все в меру допотопное, чтобы не выбиваться из имиджа и не насторожить объекта. У зачуханной продавщицы из супермаркета всех этих «панасоников» и прочих штучек-дрючек не имеется и иметься попросту не может… надеюсь, это тоже понятно?
Девушка снова кивнула.
– Сегодня днем в квартире наведут порядок, а вечером съездите туда со Стефаном – осмотришься, обзнакомишься… и пока обоснуешься. Ясно?
– Да, – подтвердила девушка.
– И хорошенько перетряхни гардероб – чтобы в нем, опять же, не осталось всех этих «штучек-дрючек»… Пробежишься по тряпочным магазинам, купишь чего-нибудь попроще – на уровне все той же продавщицы из супермаркета. Все побрякушки – на пальцы и в ушки – из все того же репертуара… ну, в этом вас со Стефаном, артистов, учить – только время терять, – скупо усмехнулся, наконец, Первый. – Все это я излагаю тебе лишь для того, чтобы ты чего-нибудь не забыла и не упустила – тут важна каждая мелочь. Усекла?..
– Ага.
– Оплата за участие в операции – как оплата за основную работу. Устраивает?..
– Конечно, – пожала плечами девушка.
– Дальше. Связь со мной и Романовым – только по ключевым моментам… без особой нужды не трезвонь, не демаскируйся. Все мелочи будешь решать через Стефана. У тебя все, Второй?..
– Касаемо Пятой? – уточнил Романов. – Все. Пока, пожалуй, все.
– Иди, Наталка, – кивнул ей Медведев.
Девушка послушно поднялась и направилась к выходу, задумчиво покручивая на пальчике ключи от своего новенького «альфа-корвета»… покинув кабинет, отсутствующе проследовала мимо чуть неприязненно глянувшей ей вслед секретарши… остановившей взгляд на тоненьком пальчике с перламутровым коготком, вертящем поблескивающий серебристый ободок… ободок, до которого Леночке все так же было не дотянуться – даже за все те же ее безупречные пять – только уже не лет, а жизней…

… – Ой-ой-ой, – тихо визжа, девушка отбивалась от Стефана, охватившего ее тоненькую шейку мягким мощным полукольцом локтевого сгиба и легонько пощипывающего мочки полупрозрачных миниатюрных ушек, опушенных спадающими с висков прядками волос. – Ой-ой-ой-ой… Стефан-дурачок… все равно дурачок, дурачок, – изнемогая от сопротивления и смеха, лепетала она.
– Возьми свои неправильные слова назад и проси у дяди Стефана прощения, – рокотал ее мучитель. – Иначе останешься сейчас без ушей и никто замуж тогда не возьмет…
Резко ожил телефон…
Стефан, тотчас выпустив свою жертву, стремительно потянулся к лежащему у руля на панели мобильнику – едва различимому в полусумраке салона машины.
– Восьмой на линии…
– Восьмой, я Одиннадцатый. Следую за объектом. Минуты через четыре он уже будет в пределах досягаемости крика. Готовьтесь выходить на сцену…
– Чьего крика, Пятой? – уточнил с заднего сиденья Девятый, уклоняясь от очередного подзатыльника пощипываемой им с тылу девушки.
– Пятой, конечно, – отключая связь, буркнул Стефан. – Уж не нам же с тобой вопить, что насилуют…
Девушка весело рассмеялась… ловко влепив-таки зазевавшемуся Девятому плюху.
– Ну, в пределах досягаемости крика Пятой он был еще два часа назад, – ехидно и резонно заметил Шестой.
– Будете подначивать – Второму пожалуюсь, – пригрозила девушка. – Он вам устроит психологическое просветление… дурачкам.
– Он тебя и слушать не станет… а то тебя Романов не знает – через день к нему со своим нытьем бегаешь…
– Не с нытьем, а с проблемами, – рассудительно поправила девушка. – Владимир Маркович наш психолог… и это его работа – решать возникающие в команде проблемы.
– Велика разница… ты уже сама эта проблема ходячая – никому от тебя житья нет… только и того, что по ушам ездить умеешь, иначе давно бы уже из банды поперли…
– У нас не банда, а группировка, – вновь важно уточнила Пятая… парни засмеялись невольно.
– И то правда, Пятая… Какая ж мы банда? В банде – бандиты, а в группировке…
– Группировщики, – тут же попалась на удочку девушка.
– Групповушники, – так же немедля поправили ее. – Которые тебе сейчас и устроят групповуху…
– Ладно, вы, там… вылезайте, – озабоченно скомандовал с переднего сиденья Стефан. – Седьмой, перебирайся за руль. Пятая, шевелись – будешь отбиваться от Петьки на сцене…
– Поглядим, как мы с тобой будем на ней отбиваться – если он и вправду кинется оттаскивать нас от Наташки…
– Ой, трусишки, – насмешливо протянула девушка. – Братишки-трусишки…
– Ладно, ты, там… сестрица-тигрица. Выметайся быстрее – насиловать будем…
– Или вас, дурачков, – поспешно выбираясь из машины, на ходу огрызнулась Пятая.
Очутившись на улице, девушка непроизвольно поежилась от вечерней прохлады.
– Ой, а холодно… и уже совсем темно…
– Конечно, темно, – поддакнул Девятый. – Так и было задумано… кто ж на свету насилует!..
– По местам, живо, – торопливо захлопывая дверцы машины, вновь отрывисто скомандовал Стефан… быстро и придирчиво оглядел тотчас возникшую перед ним живую композицию из тел.
– Так пойдет? – уточнил Девятый, цепко и грубо охватывая плечи девушки ладонью.
– Пока пойдет… а дальше сориентируемся, – вполголоса бросил Стефан, так же бесцеремонно и властно смыкая железные пальцы на хрупком девичьем запястье. – Давай, Пятая… начинай…

– Помогите, помогите! Кто-нибудь, кто-нибудь, помогите, помогите же… пожалуйста!!.
Рецепторы восприятия, подхватив этот отчаянный, внезапно раздавшийся откуда-то девичий крик, крик-призыв о помощи, помчали его дальше, дальше – судорожной эстафетой, подключая по пути все новые и новые рефлекторные зоны, откликающиеся на несущийся сквозь них импульс-сигнал мгновенно оживающими приграничными нервными схемами и мышечными блоками…
Органы зрения, подчиняясь этому командному импульсу, моментально развели зрачки в стороны – максимально расширяя сектор обзора. Так же молниеносно отреагировали и мышечные центры – тотчас подобрав тело и установив его в идеально выгодной для отражения возможной атаки позиции…
Все это происходило подсознательно, на чисто рефлекторном уровне – задумавшийся о чем-то Славка едва ли и успел осмыслить происходящее… очнувшись от забытья, он уже полностью владел информацией о ситуации и был защищен от нее – вброшенным в боевую стойку его собственным телом, каждая клетка которого, напряженно вибрируя, пребывала в стадии предельной готовности.
Но подсознание, привычно и отточенно выполнив эту предварительную, черновую работу, тотчас же и замерло, остановилось – словно коснувшись некоей незримой черты-барьера, запретно и властно отсекающей то, что находилось уже вне его компетенции. Принять решение предстояло уже сознанию. Решение к началу – действия или бездействия…
Славка быстро окинул взглядом картину вновь возвратившейся к нему реальности – воспринимая и дублируя ее уже осознанно…
Прямо перед ним, чуть в стороне, трое крепких парней держали какую-то девушку… все то же его подсознание успело выхватить из почти сгустившейся уже вечерней темноты даже выражение глаз девушки – расширенных, переполненных болью и ужасом, молящих беспомощно… затравленный, обезумевший взгляд внезапно пойманной и сжатой в кулаке синицы…
Двое из группы подталкивали или, скорее, вдавливали девушку к борту стоящей тут же, почти вплотную к кайме бордюра машины, дверцу которой уже готовно придерживал третий, распахнув – проемом. Проемом, в котором и предстояло, судя по всему, сейчас исчезнуть девушке – как в провале преисподней…
– В чем дело, ребята?..
Рецепторы подсознания, получив, наконец, это ожидаемое решение – командой-приказом – пружинисто и готовно подали тело вперед, вновь перехватывая на себя импульсы управления и устанавливая его уже в следующей, все той же максимально выгодной позиции – все так же безошибочно и неуловимо…
И все же… все же какое-то мгновение Славка раздумывал – борясь с внезапно возникающим где-то там, внутри, холодком – неясным, неведомым ощущением страха… опасности…
Опасности?..
Для него?..
Он усмехнулся… и, уже не колеблясь, шагнул вперед – к действию…
– В чем дело? – повторил Славка… негромко.
Он стоял уже прямо перед парнями… чуть сбоку – чтобы не терять из виду третьего, нетерпеливо приплясывающего перед открытой дверцей… оптимальная точка расположения – в предстоящем сейчас противостоянии с опасностью, разделенной на две части…
Тот, что удерживал девушку справа, сжимая ее хрупкое плечико толстыми и короткими, как на кошачьей лапе, пальцами, поднял глаза – встретившись взглядом со взглядом Славки.
– Тебе чего надо? – отрывистый вопрос прозвучал почти угрозой… и советом-приказом убраться подобру-поздорову.
Девушка вновь слабо затрепыхалась под лапой-ладонью, делая очередную жалкую попытку вырваться…
Славка вдруг увидел ее взгляд прямо перед собой – с бушующими, неистовствующими в нем недоумением, ужасом, болью… отчаянием.
Он отбросил, наконец, колебания – окончательно…
– Отпустите ее… сейчас же, – все так же негромко бросил он… негромко и отрывисто – как и фраза, только что брошенная ему самому.
Теперь на Славку смотрели уже оба насильника, стискивающих телами девушку… как в капкане.
– Неприятностей ищешь? – вкрадчиво осведомился второй из них – едва ли не славкин ровесник.
– А ты?
Этот вопрос – встречный, в быстром обмене короткими, отрывистыми фразами – почти развеселил их.
Первый, стоявший чуть дальше – на противоположной точке линии «девушка – машина», задумчиво усмехнулся… и вдруг, подавшись вперед, обрушился на Славку – внезапно-отточенным выпадом снизу.
Вот оно, начинается, – машинально отметил-зафиксировал Славка – в те доли секунды, пока кулак летел к его подбородку. Начинается –  п  р о т и в о с т о я н и е…
Восприятие реальности тотчас же разделилось – как и происходило с ним в таких случаях обычно. Сознание еще продолжало додумывать мысль – отрешенно-неторопливо, в то время как подсознание его уже действовало, мгновенно включившись – невидимым командным пультом – вновь перехватывая управление отточенным механизмом снова вверяемого ему тела…
Импульсы вновь понеслись по внутренним цепям и точкам – тотчас сложившейся, самокорректируясь на ходу, схемы отражения атаки…
Летящий кулак словно споткнулся внезапно, ударившись в пустоту, завис в ней на миг – обессиленно и недоуменно… и тотчас же полусжатая славкина кисть понеслась по программируемой траектории, отыскивая обозначенную подсознанием цель…
Новый импульс… Славка отпрыгнул, выманивая очередного противника на себя – в разворачиваемой сейчас его подсознанием схеме ослабления, разжатия капкана-кольца вокруг девушки…
… Девушка все так же оцепенело стояла на месте, едва ли и успев понять или уловить что-то взглядом – в этом пронесшемся перед нею несколькосекундном каскаде молниеносных выпадов, блоков и ударов… ошарашенно останавливая его на последнем, сбитом Славкой – корчащемся на асфальте и судорожно вздрагивающем – как от внезапного удара электрическим током…
– Бежим… быстрее!
Ладонь девушки ощутила ладонь незнакомца – мягко, но властно увлекающую ее куда-то… выходя из оцепенения, доверчиво охватила ее, послушно подалась ей вслед – этой ладони…
Пришла она в себя, лишь когда они подбегали к виднеющейся уже неподалеку автобусной остановке – манящей уютно-безопасным островком, заполненным светом и людьми.
Ее спутник замедлил бег, переходя на шаг – быстрый… обычный.
Она бессознательно следовала его примеру.
Они остановились, наконец – в нескольких шагах от остановки.
Ее спаситель деликатно молчал, давая ей прийти в себя… окончательно.
– С вами все в порядке? – спросил он, наконец – выждав какую-то минуту… негромко-участливо.
Девушка глубоко вздохнула… молча кивнула.
Славка улыбнулся.
Помедлив, она улыбнулась тоже – слабо, измученно… еще не веря в происшедшее все же спасение.
Подняла взгляд… взгляд все той же синицы, только что вновь оказавшейся вдруг на воле – из разжавшегося внезапно кулака.
Славка только здесь, на свету, рассмотрел ее пристальнее – взглядом возвращающегося сознания, сменяющего взгляд уходящего назад, вглубь бесстрастно-холодного подсознания… словно стремительно возвращающийся обратно в ножны клинок…
Девушка была красива… очень красива. Не той, вульгарно-стандартной – «глаза-нос-губы» – штампируемой и таращащейся с журнальных обложек обезличенной красотой, а красотой своеобразной, глубоко индивидуальной… концентрированной?..
Выражение испуганной беспомощности еще более подчеркивало эту ошеломляющую красоту, заставляя замереть перед нею, этой красотой, почти в благоговейном восхищении…
Веки девушки едва заметно дрогнули – досадливо… она, очевидно, не любит, когда на нее пялятся слишком откровенно или затянуто, пусть даже и вполне безобидно, просто любуясь – вот как сейчас делает он, – сообразил вдруг Славка… отвел поспешно глаза.
Девушка чуть усмехнулась – лукаво… и признательно. Обиды как не бывало – на душе у Славки вновь стало легко и… умировтворенно?..
– Спасибо, – сказала она… заговорив, наконец.
– Пожалуйста, – машинально-привычно откликнулся Славка.
Девушка рассмеялась.
– Хотите добрый совет? – вдруг предложил ей Славка… неожиданно для себя.
Почти растворившееся, уходя, внутри подсознание все же оглянулось – добросовестно выполняя уже остаточную свою функцию – напоследок…
Девушка смотрела на него – вопросительно и чуть настороженно.
– Не ходите так поздно одна… или, если уж без этого не обойтись, держитесь, по крайней мере, людных улиц.
– Я не виновата, что в магазине, где я работаю, моя смена на этой неделе как раз вечерняя, – со сдержанным вызовом отозвалась она. – Точно так же, как не в силах передвинуть людные улицы к маршруту, которым хожу. Не говоря уже о том, что не регулирую соотношение количества подонков на каждую темную улицу… они, надо думать, и на освещенных улицах попадаются. Правда, там же попадаются и благородные люди, – поспешно добавила она, смягчая резкость отповеди. – Вы не обиделись? – чуть погодя спросила она… почти заискивающе.
– Нет, – Славка усмехнулся… невольно.
– Просто слишком уж много развелось желающих читать нотации и сентенции, – словно оправдываясь, пробормотала она. – Которые тут же и испаряются с ними куда-то – когда дело доходит до потребности в реальной помощи…
– Ко мне, думаю, это все же не относится, – Славка пожал плечами.
– Конечно, – поспешно согласилась девушка. – Но я же не вас и имела в виду…
Они замолчали.
– Вы всегда так деретесь? – вдруг спросила она.
– Как – так? – не понял Славка.
– Ну… так, – девушка забавно поморщила лобик – подбирая сравнение… не сумела… вздохнула беспомощно.
– Да ладно, – она улыбнулась, бросая свои попытки. – Мой автобус, – вдруг сказала она, встрепенувшись.
– Уже? – вырвалось у Славки… непроизвольно.
Девушка засмеялась… кивнула. 
Затаив дыхание, Славка еще несколько минут впитывал ее присутствие – пока перед ними не возник проем… еще один проем, очередной – для девушки.
Правда, на этот раз ожидаемый и желанный – ярко освещенный проем подъехавшего и раздвинувшего створки дверей полупустого автобуса.
Девушка легко запрыгнула на ступеньку… оглянулась.
– До свидания, – она вновь улыбнулась, уже напоследок, – Еще раз большое спасибо.
Славка усмехнулся… кивнул.
– И все же… Вы деретесь, как, – она вновь пробежалась взглядом вокруг – подыскивая все то же искомое сравнение… взгляд ее вдруг упал на футболку какого-то мальчугана-подростка – с торчащими в оттопыренных розовых ушах крохотными динамиками – болтающегося на груди плэйера – как раз над изображением-трафаретом нетленного Бэтмэна – в классической маске и черной шапочке-«кардиналке». – Как… как ниндзя! – вдруг выпалила она и удовлетворенно рассмеялась – подыскав, наконец, подходящую аналогию.
Славка усмехнулся… чуть пожал плечами.
Створки дверей, негромко хлопнув, сошлись – смыкаясь. Автобус вздрогнул – бесконечно уставший за весь этот длинный день-путь… вновь медленно тронулся – тяжело и удовлетворенно… словно человек, закончивший какую-то важную и необходимую работу – и теперь возвращающийся, наконец, домой.
Некоторое время Славка провожал его взглядом… затем повернулся и направился к тротуару, уже не видя все устремленного на него сквозь стекло автобуса ответного задумчивого взгляда девушки – вслед…
Любопытно, что сказала бы она, если бы вдруг узнала, что этот, спасший ее только что русоволосый улыбчивый паренек без малейшего следа черт воителей Востока, и в самом деле является ниндзя, преемником и хранителем, в тридцать девятом поколении, сокровенного мистического знания Пути, прямым потомком и последним законным наследником дэн сэнто почти легендарного уже Одо Хаттори, основателя одного из самых многочисленных и могущественных когда-то кланов воинов-невидимок – Дома Хаттори – клана, ушедшего в неизвестность еще четыре столетия назад, в самую эпоху зарождения и становления многовекового сегуната Иэясу Токугавы – клана, сумевшего в свое время проникнуть в изначальную сущность природы вещей и обревшего, вследствие этого, почти сверхъестественные по беспредельности силы и возможности… клана, одно упоминание о котором вызывало некогда трепет и суеверный ужас во всей средневековой Японии…
Любопытно… что сказала бы она…

… – Второй, это Пятая…
– Я Второй. Слушаю тебя, Пятая…
– Этап операции прошел по плану.
– Я знаю. Ребята мне уже доложили. С тобой все в порядке?..
– Да. А с ними?..
– С ними тоже.
– А с…, – она запнулась, тревожно задерживая на миг дыхание.
– С Восьмым тоже все в порядке, – без труда угадав недосказанное, чуть усмехнулся в трубку Романов. – Если, конечно, тебя интересует именно это…
– Да… и это тоже, – пробормотала девушка… переводя дыхание и ощущая стремительно накатывающее облегчение. – Спасибо, Второй…
– У тебя все?
– Да. Все.
– Конец связи. Спокойной ночи, Пятая.
– Спокойной ночи…
Какое-то время девушка вслушивалась в непрерывный тонкий писк-сигнал отбоя… затем отключила мобильник и отложила его к изголовью.
Подняла голову… обвела взглядом комнату – квартиры, в которую она накануне перебралась – и впрямь мало чем отличающуюся от телефонной будки – как размерами, так и комплектацией обстановки… задержав взгляд на сносно допотопном проигрывателе, водруженном на примерно той же эпохи тумбочку. Проигрыватель, для которого она захватила несколько дисков из своей оставляемой временно квартиры, отчего-то неожиданно закапризничал… утром Стефан обещал посмотреть…
Впрочем, для Моцарта все равно, наверное, было бы уже слишком поздно – даже в наушниках.
Странная мысль невольно позабавила ее – разве может быть слишком поздно для Моцарта… даже в наушниках?..
Она зевнула… выключила свет.
Легким движением скользнула под одеяло… и вновь мысленно вернулась к событиям прошедшего вечера – машине, ее «братишкам-трусишкам»… Стефану… и этому невысокому хрупкому пареньку с выразительными темными глазами…
Значит, он и вправду тот, кого они в нем предполагали… он и вправду – ниндзя.
Но разве они существуют, ниндзя? – вдруг пронеслось в сознании девушки… смятенно. До сих пор она думала, что это что-то из области легенд или сказок – как, скажем, гномы, тролли, феи… или Иваны-царевичи. Оказывается, они и вправду существуют… существует – один из этих царевичей… царевич.
Реальный, могущественный, улыбчивый и…
– И симпатичный, – пробормотала она, уже неудержимо проваливаясь куда-то вперед, вглубь – в стремительно несущееся ей навстречу разноцветное марево образов и огней…
… и симпатичный, – последнее, что еще успела подумать она, засыпая…

Знакомые, привычно узнаваемые фрагменты и эпизоды, дополняясь и расширяясь параллельно накладывающейся новой повествовательной линией, неожиданно приобретают совершенно иное звучание, выявляя все дотоле невидимое, подспудное, сокрытое до поры в тени…

«Путь из ниндзя».
								роман.

Часть ІІ. «Момент истины».
План. Краткое содержание.

 Группировка Наталии Берко.
Причины и история возникновения.

Среди всех прочих группировок, специализирующихся на транзите и поставке наркотического зелья, группировка Михаила Медведева – Первого, стояла особняком – выделяясь из них как умело определенной специализацией своего криминального бизнеса, так и структурой организации, скрепленной непререкаемой волей  ее руководства.
Численность группировки – в ее начальном, исходном составе, была достаточно невелика: всего лишь тринадцать человек, включая руководящий состав и самого главаря… «чертова дюжина», или число собравшихся на последней Тайной вечере – приплюсовывая сюда же, естественно, и Иуду…
Малый состав, однако, давал немалые преимущества: группировка была прекрасно законспирирована, обладала достаточной маневренностью и широкими информативными возможностями – что, вкупе с поддерживаемой в ней железной дисциплиной и искусно поддерживаемым же благоприятным внутренним микроклиматом, доводило ее до уровня единого организма – с одними и теми же частями общего тела, разделяющимися лишь чисто функционально.
Свершившийся только что распад великой Страны породил, наряду с многими прочими, и возможность реорганизации «крысиных троп», путей переброски наркотиков – с нищего мусульманского Востока на пресыщенный денежный Запад – маршруты, в которых республики бывшего Союза между двумя этими крайними точками занимали лишь промежуточное значение.
Потребность – а, главное, возможность протаптывания этих новых транзитных троп, возможность, немыслимая при Союзе – где коррумпированность правоохранительных органов все же не была такова, чтобы существовал хоть малейший шанс прогнать опийный или героиновый караван через всю его территорию…
 Этот шанс появился теперь… шанс, шансы, возможности – предоставляемые дорвавшимися до власти оборотнями и временщиками, которым не было никакого дела ни до этих смертоносных караванов, ни до осколков разбитой ими же великой страны… которым не было дела ни до чего – кроме жизни, рассматриваемой ими дотоле лишь на рекламных западных роликах – жизни с «роллс-ройсами», бриллиантовым блеском и пикниками на собственных яхтах – красивой, существующей лишь на киноэкранах жизни-сказки, которую они, тем не менее, изо всех сил тщились сделать реальностью. Но реальность эта предполагала миллионы и миллионы, которые не могли дать обобранные ими же и ввергнутые в нищету их собственные народы… зато их могли дать преступные международные синдикаты – платой за чьи-то неизбежные кровь и страдания.
Преступные синдикаты – в том числе и транснациональные наркокартели, прокладывающие эти новые многокилометровые тропы… тропы, состоящие из участков, как из сегментов-отрезков – каждый из которых кем-то курировался.
Это курирование предполагало встречу идущего каравана и сопровождение его по контролируемому отрезку пути – до начала отрезка следующего – эстафетой. Оплата курирующим эти отрезки группировкам производилась либо валютой, либо частью товара, величина же оплаты была прямо пропорциональна величине каравана…
Безусловно, эти тропы существовали и при Союзе – обходные, извилистые, тянущиеся на все тот же денежный Запад – питая там философию хиппи и энергетику «Роллинг стоунз»… однако, они все более и более утрачивали свое значение, эти традиционные тропы-маршруты – давным-давно выявленные и конкурентами, и Интерполом. Оплата за сопровождение на их отрезках-сегментах сжирала уже едва ли не три четверти прибыли, и цены на веселящее вещество вынужденно повышались – что, естественно, не могло не сказаться как на рентабельности самих троп, так и рентабельности пульсирующего по ним товара. И, возможно, это было именно то, чего и добивались правоохранители Запада – если уж и не перекрыть совсем этот смертоносный поток, то хотя бы ограничить – оставляя возможность его потребления лишь наиболее состоятельным своим слоям населения, неизбежной неплатежеспособностью отсекая всю остальную часть.
И это, быть может, тоже в какой-то мере явилось одной из причин уничтожения великой Страны и – кто знает! – быть может, свою лепту сюда внесли и могущественные международные наркокартели…
Открывалось пространство – а вместе с ним, соответственно, и возможность прокладывания новых «крысиных троп» – курируемых крысами, обитающими на этом пространстве.
Смерть не различает ни границ, ни наций – любая смерть, в том числе и одна из наиболее страшных из них – смерть белая, и на этом едином зловещем пути в едином монолитном строю стояли и афганцы, и русские, и латыши, и немцы – спаянным намертво черным интернационалом.
И один из участков-сегментов этого пути и контролировала группа Медведева-Первого – неотъемлемым звеном в этой многокилометровой цепочке…
На облюбованном ею отрезке тропы группировка появилась достаточно поздно – для того, чтобы уже не встретить тут конкурентов, однако она почти сразу же сумела выделиться из них – наиболее заманчивыми условиями конвоирования и высокой степенью гарантии безопасности.
И далекие хозяева «крысиной тропы», после всестороннего рассмотрения всех прочих кандидатур, отдали предпочтение именно ей – узаконенно отделенным на откуп участком.
Отвергнутые группировки, объединившись, попытались было отстоять ушедший от них лакомый кусок, вступая в противоборство. Но противоборство это неизбежно оборачивалось уже в противоборство с самой Тропой – противостоять которой было и бессмысленно, и невозможно, и остатки уничтоженных группировок-мятежниц рассеялись кто куда, очищая вакансию для коронованного Тропой… причем, команде Первого даже не пришлось приложить к этому руку – все сделали и без нее, предоставляя выполнять лишь обозначенные ей функции…
Кредит доверия надо было, однако, оправдывать и отрабатывать – и руководство группировки приложило все силы для вхождения в фавор Ее величества и могущества госпожи Крысиной тропы…

Иерархия медведевской группировки копировала иерархию воинского подразделения – каковым, в сущности, она и являлась, расчленяясь, соответственно, на рядовой и командный составы.
Командный состав, учитывая малую численность этого криминального подразделения, состоял всего лишь из трех человек, рядовой был разделен на две мобильные группы-пятерки – каждая по пять человек соответственно.
Каждый член группировки – от главы до солдата – имел свой порядковый номер, являющийся, одновременно, и кличкой, использующейся для связи друг с другом при деловом общении и на трассе. Помимо чисто конспиративных функций, кличка указывала еще и на положение в иерархии группировки – от исходной цифры клички-номера главаря – Первый.
Пребывание в группировке – кроме руководящего ее звена, разумеется – строилось на контрактной основе. Контракт заключался сроком на год – долее не имело смысла – после чего член группировки был волен или покинуть команду, или продолжить контракт. Уход из команды не влек для ее бывшего члена никаких неприятных последствий – при условии, понятно, последующего удержания языка за зубами.
Благоприятный микроклимат в группировке поддерживался штатным психологом. Функции этого психолога выполнял, по совмещению должностей, Романов – еще школьный закадычный приятель Медведева, остающийся таковым и до настоящего момента – заместитель и ближайший его советник.
Порядковый номер-кличка Романова – в криминально-иерархической «табели о рангах» медведевской группировки – была Второй…

 Стремительно и многократно увеличивающийся состав медведевской команды – за счет влившихся в нее новых членов из числа разгромленных Тропой конкурирующих группировок.
Так же стремительно возникающие и ширящиеся разногласия – внутри этой, складывающейся уже по федеративному принципу, общей команды…
 Раскол группировки.
Отделившаяся часть – во главе с Монахом, соглаварем некогда единой группировки – обосновавшаяся в неприступном старинном монастыре.
Команда Медведева – вновь остающаяся в своем изначальном – «чертова дюжина», или число собравшихся на Тайной вечере – составе…
 Начинающееся противостояние команд Медведева и Монаха – за право контроля над курируемым участком наркотропы.
Положение, ухудшающееся еще и тем, что для Тропы это пока еще единая команда, разногласия в которой – ее внутреннее дело. Афиширование раскола крайне невыгодно группировке Медведева, чего не сказать о команде Монаха – для которой предоставляется шанс взять реванш – за проигранную когда-то битву…
 Начало противостояния – расстрелянный командой Монаха конвой наркотранспорта. Полегшая в перестрелке почти в полном составе одна из боевок-пятерок группировки Медведева.
 Ответный удар – ночной штурм монастыря всеми силами медведевской группировки.
Штурм, отбитый противоборствующей командой с огромными потерями для атакующих монастырь.
База-монастырь – так и оставшаяся неприступной…
 Реорганизация медведевской группировки.
Ужесточающиеся до предела условия членства в ней…

… И перед этим новым, четвертым уже набором, после недавнего раскола и фатального разгрома в последнем сражении, как ветеранам возрождаемой команды, так и новорекрутируемым в нее адептам, руководством группировки было выдвинуто жесткое, но необходимое для существования команды условие пожизненного членства – защитой от будущих перебежчиков и отступников…
… – Слышали все? – внятно и отчетливо обратился к расположившейся перед ним полукругом, во вместительном холле его загородной резиденции, группировке Первый.
– Все, – так же отчетливо и внятно раздался общий ответ.
– А если все, то решайте. Кто хочет остаться, пусть остается. Кто хочет уйти, пусть уходит – вольно и без последствий, даю в этом свое честное слово – которое вы знаете и которому верите. Но тот, кто хочет уйти, пусть уходит сейчас… потому что потом путь для отступления будет только один – и в этом я сейчас тоже даю перед вами всеми свое второе честное слово… Итак, решайте. Время для решения – пять минут. Часы – вот они, за моей спиной, – кивнул Медведев назад – к огромным старинным напольным часам…
Потянулись минуты.
Двое, не выдержав изменившихся правил игры, поднялись и направились к двери.
Вслед им не оглянулись… и не остановили…
– Все? – уточнил Медведев… все так же сумрачно и отчетливо. – Больше покидающих команду не будет?.. Хорошо. Тогда…
– Пятая…
Девушка вздрогнула, словно от удара… медленно подняла голову… встретилась с бесстрастным немигающим взглядом Романова.
– Дополнительные следующие пять минут – для тебя. Условие ты слышала. Решай…
И вновь воцарилась мертвая тишина – с тикающими у стены вместительного холла старинными часами.
Какой-то миг девушка, словно завороженная, смотрела на ритмично раскачивающийся перед ней маятник… украдкой бросила умоляющий и отчаянный взгляд на все так же стоящего рядом с ней, не шелохнувшись, Стефана, отчужденно и неподвижно глядящего прямо перед собой… вновь бессильно опустила голову.
И осталась…
Осталась – завершая своим решением определившееся число этого очередного, четвертого состава группировки… все то же число 13 – число «чертовой дюжины» или число собравшихся на последней Тайной вечере – включая сюда, соответственно, увы, и Иуду…

Но самым, пожалуй, поразительным и невероятным – невероятнее даже этого странно возвращающегося, вновь и вновь повторяясь, числа 13 – числа-антипода, числа «дюжины Дьявола» и числа участников исходной Тайной вечери, было, пожалуй, то, что обе эти бандитские пятерки младшего звена группировки складывали не подонки, не садисты, и не нравственные дегенераты – привычный общепринятый контингент криминала, а нормальные, обычные парни, не делавшие ничего из такого, что претило бы совести или даже нормальному человеческому восприятию.
Да, они сражались – но сражались лишь с равными, существуя не подлым облапошиванием доверчивых работяг – как те же «лохотронщики» и наперсточники, и не вырезанием кошельков из дамских сумочек – как щипачи-карманники. Они противостояли – в войне равных с равными.
Товар же, который они сопровождали… что ж, конечно – это были не гуманитарные одеяла или палатки – но ведь и в этом товаре существовала где-то потребность. Ведь на иглу, в отличие от государственного строя, силком никто не посадит. Лично они не приемлют наркотики – и не только оттого, что это категорически запрещено в группировке – отчего бы так не поступать и другим, по их примеру – и надобность в их караванах отпала бы сама собой… И это мнение тоже, в общем-то, не противоречило здравому смыслу – в поверхностно-усредненном, упрощенном его восприятии…
Во многом это, безусловно, определялось и спецификой криминальной ориентации их группировки – курирование наркотропы. Курирование… защита – нормальное качество для любого нормального парня… в психологически-обобщенном смысле его восприятия. Защита – матери ли, любимой ли девушки… караванов с наркотиками… какая разница – дело ведь не в конкретизации термина, а именно в общем его восприятии…
Защитить… подраться… тоже, в общем-то, нормальное, обычное дело – для молодого здорового парня… только и того, что в драках этих были задействованы уже не кулаки, а ножи и автоматы-бесшумки…
И того, разве, что отныне свободного выхода из группировки уже не существовало. Отныне способ покинуть ее был только один – смерть. От очереди из все той же «бесшумки» конкурирующей группировки, от пули ли милицейского спецназа, или…

 Группировка Медведева – лихорадочный поиск выхода – в почти проигранном ею уже противостоянии…
Случайный выход на Ключика, былого сослуживца Славки – единственного, знающего о его истинной сущности – сущности совершенного воина в ожидании таинственного сигнала предназначенного ему Пути…
Информация – ловко выуженная из подпоенного в кафе Ключика.
 План операции «Ключ» – начинающий разрабатываться мозговым центром группировки Медведева – его заместителем и психоаналитиком Романовым и подполковником ФСБ Аджамовым – план, в котором Славке отводится роль «ключа» – от неприступно запертого монастыря…
 Исходное звено плана – утвержденный руководством группировки вариант выхода на Славку – инсценировка нападения «насильников» на члена одной из боевок младшего состава группировки Медведева Наталью Берко – Пятую… 
 «Спасение» девушки. Славка и Наташа – знакомство. 
 Завязывающиеся их отношения – тонко рассчитываемые и укрепляемые мозговым центром группировки.
 Неожиданный поворот событий – девушка любит уже по-настоящему. Первая, пришедшая к нему любовь Славки – с нежданно откликнувшейся вдруг на нее первой настоящей любовью Наташи.
 Смятение, растерянность девушки.
Ночной разговор, наедине, с Романовым – психоаналитиком и, по совместительству, штатным психологом группировки…

… – Итак, ты любишь его? Любишь уже и вправду, по-настоящему… а не по сценарию?..
– Да, – тихо, но твердо ответила девушка… все так же не поднимая глаз.
Романов помолчал.
– И, разумеется, понимаешь, что обо всем этом я обязан поставить в известность Первого?..
– Да, – еще тише откликнулась девушка.
– И отдаешь себе отчет в возможных последствиях этого – для тебя?..
– Да, – уже едва слышно отозвалась она.
– Тогда зачем ты все это мне рассказала? – отчужденно и холодно спросил Романов.
Девушка молчала.
– Зачем ты рассказала мне все это… Наташа? – прерывая это затягивающееся, уже невыносимо-долгое молчание, повторил свой вопрос Романов… но уже мягче, гораздо мягче… Мягче и… сострадательнее?..
Девушка вздрогнула от этого неожиданного тона – как от окрика… подняла, наконец, глаза.
– Не знаю. Быть может, потому, что мне нужен совет…
– Какой именно совет тебе нужен?
– Как мне… быть. Дальше… Должен же быть какой-то выход… всему этому. Всему. Помогите мне найти его…
– Выход? – усмехнулся Романов. – Ты считаешь, что он у тебя есть теперь, этот выход?.. Выход – который тебе некогда предложили… вспомни-ка – дополнительным пятиминутным отрезком… и которым ты так и не воспользовалась, – безжалостно напомнил он. – Выход – который предлагали нам всем… и которым никто из нас так и не воспользовался – как и ты. И которого у нас теперь нет – потому что каждый из нас в свой момент уже сделал свой выбор. Как и ты… разве не так?
Губы девушки задрожали… на колени упала слеза… одна, вторая.
Романов тяжело поднялся, прошелся по комнате… закурил.
– И все же не думаю, что ты пришла ко мне за одним лишь этим советом. Наверняка у тебя уже есть какое-то решение. Решение… определение – этого выхода…
– Да, есть.
– Какое же?
– Я откажусь.
– Откажешься от участия в операции?
– Да.
– Тогда этот выход слишком очевиден… даже без психолога.
– Пусть. Все равно…
– Если тебе все равно – зачем же было и приходить ко мне? – пожал плечами Романов.
– А к кому мне надо было идти?
– Да сразу уж к Первому. С заявлением о ликвидации… Или ты, быть может, рассчитываешь, что за тебя заступятся твои «братишки-трусишки» – которые тоже воспримут твой отказ как предательство… и в первую очередь, по отношению к ним, потерявшим половину друзей во время последнего штурма монастыря?..
И по отношению к нам, всем – для которых твой отказ означает конец и уничтожение… или ты считаешь, что Монах все забыл или остановится лишь на этом, отбитом им штурме?.. И единственная возможность выжить сейчас для нас всех – это опередить его – в этом его неизбежно назревающем ударе… оттого-то Первый и пошел даже на то, чтобы снять тебя с трассы, на которой ты, увы, незаменима. Но он все же пошел на это… Как и на то, чтобы снять с трассы две боеспособные единицы и прикрепить их к тебе – охраной, еще больше ослабляя этим конвой. Тяжестью, легшей на плечи твоих «братишек» – надеющихся на тебя… как и все мы. И даже если они, узнав о твоем отказе, все же откажутся тебя ликвидировать, неужели ты думаешь, что, кроме них, больше не существует людей, способных обращаться с оружием?.. Да Первому, скорее всего, и не придется ставить твоих «братишек» перед подобной альтернативой – тебя рутинно ликвидирует нанятый им со стороны киллер – без хлопот и наверняка… И я никогда не поверю, что об этом ты не подумала тоже – перед тем, как решиться прийти ко мне…
Наташа пожала плечами… вновь опустила глаза – неподвижным взглядом уставившись в какую-то точку у себя под ногами.
Романов все расхаживал по кабинету…раздумывая.
– Получается, для меня уже нет выхода? Меня… нас – со Славиком?..
– Выход всегда есть, – не сразу откликнулся Романов… останавливаясь перед ней. – Надо лишь увидеть его… и вот в этом-то вся и штука…
– Славик ведь не перейдет к нам? – с обреченной надеждой спросила Наташа.
– Нет, конечно, – усмехнулся Романов. – И ты это знаешь не хуже меня…
Девушка кивнула… снова опуская голову.
– И меня не отпустят… тоже? 
– Нет. И это, опять же, ты знаешь не хуже меня… к чему повторяться? Тебя не отпустят – сейчас. Потому что сейчас ты – незаменимое звено в схеме, создание которой стоило слишком многих усилий… и денег. И компенсацией за все это может быть лишь одно… ты ведь понимаешь, что именно?
– Да. Моя жизнь.
– Именно. Твоя собственная жизнь. И Первый имеет право так поступить… и это ты тоже знаешь не хуже меня. Разве нет?..
– Да, – отрешенно подтвердила Наташа. – Он имеет право так поступить. Я ведь действительно предаю сейчас его… как и всех вас. На его месте я, наверное, поступила бы точно так же. Я понимаю его… и не обижусь – даже после того, как он отдаст приказ отнять у меня жизнь… Это ведь будет повторением, лишь повторением – того, что уже было сделано и до него…
Другим, – допонял Романов это оборванное… недосказанное. – Другим… этим ее Славиком. Без которого ей эта ее жизнь, кажется, будет уже и вправду ни к чему…
– … ни к чему?
Романов вздрогнул – услышав обрывок своей мысли, повторившейся вдруг, вопросом, в голосе этой, сидящей сейчас перед ним отчаявшейся девушки.
– Прости… я задумался и прослушал. Повтори, пожалуйста, последнюю свою фразу…
– Получается, весь наш разговор ни к чему?..
– Почему? Каждый разговор – это уже к чему-то. Разговор… шаг…
– Шаг? Шаг к пропасти?..
– Или к прыжку. Прыжку – через нее…
Наташа на миг задумалась… и внезапно все поняла…
Все это время Романов настойчиво указывал ей на этот выход… который, безусловно, существовал – сказав предельно столько, чтобы не преступить через грань, за которой начиналось уже его собственное предательство – по отношению к Первому… и им всем. Он сделал сейчас для нее все, что мог… и, быть может, даже неизмеримо более – указав этот выход. Невозможный, страшный… и все же единственный – существующий сейчас для нее. Для нее – стоящей сейчас перед разверзшейся пропастью. Жизнью-пропастью – которая одинаково равно примет и прыжок и падение. Падение… Но и прыжок – предлагаемый ей сейчас Романовым…
Она вдруг поняла это… и с бесконечной признательностью взглянула на хмуро расхаживающего перед нею немолодого психолога – резко вскинув озарившиеся, наконец, пониманием глаза.
И встречая ответный прищуренный взгляд…
– Ты поняла?
– Да. Я поняла.
– Вот и хорошо, – усмехнулся Романов. – Следовательно, наш разговор все же оказался… «к чему-то»… как и любой, впрочем, разговор – целью которого является поиск выхода… особенно, если это совместный поиск… И эти мои слова ты тоже, надеюсь, поняла…
– Да. И эти…
Романов кивнул… вновь зашагал по кабинету.
– Вы считаете, что он все же возможен… этот прыжок?
– Почему бы и нет? – пожал плечами ее собеседник. – И отчего изначально программировать себя именно на падение? Ведь, даже если все и окончится им, ты ведь все равно уже этого не увидишь… и не узнаешь об этом падении – лежа мертвой на дне пропасти… не так ли?.. Но попробуй прыгнуть – и, как знать, быть может, этот твой прыжок окажется прыжком… а не падением…
– Я поняла, – Наташа смотрела на уже открыто усмехающегося ей Второго. – Кажется, я все поняла… Это и есть выход… найти который я так надеялась, спеша сюда. Спасибо… огромное вам спасибо, Владимир Маркович…
– Это за что же? – хмыкнул Романов, деликатно поворачиваясь к ней спиной и вновь раскуривая погасшую трубку.
– За то, что помогли мне и на этот раз… как и обычно…
– Ну, возиться с вами – это все же моя обязанность, голубушка, – засмеялся Романов. – Это во-первых. А во-вторых…
– А во-вторых? – быстро спросила она.
– А во-вторых… не мне же прыгать через эту пропасть. Но ведь это, как я понимаю, еще далеко не конец разговора, – поворачиваясь, наконец, к ней лицом, уточнил Романов. – Не так ли?..
– Нет. Не конец…
– Ты, разумеется, хочешь знать, какова будет реакция твоего Славика – в этот момент… наступающий для него «момент истины»?..
– Да.
– Касаемо тебя?..
– Да. Касаемо меня, – негромко подтвердила Наташа… напрягаясь и внутренне замирая… и готовясь – к ответу…
И тут же ошарашенно отмякая – вслед за этим прозвучавшим ответом…
– Не знаю.
– Не знаете? – Наташа смятенно смолкла… беспомощно и растерянно.
– Нет, – ровно повторил Романов.
– Но ведь… но ведь вы же…
– Психолог, хотела ты сказать? – без труда угадав и эту ее мысль-фразу, окончил ее Романов. – Психолог, да. Точнее, лингвист. Которому ты предлагаешь сейчас стать полиглотом. Не понимаешь?..
– Нет, – сумрачно откликнулась девушка.
– Хорошо. Представь себе специалиста по какому-то языку. Например, русскому. Он, разумеется, ориентируется в оборотах речи, построении предложений, написании слов – но только в том языке, где он…  с п е ц и а л и с т.  Совсем иное дело, если ему предложат сориентироваться в том языке, который ему совершенно неведом… английском, например – где то же построение фраз и оборотов – но уже по абсолютно иным законам… понимаешь?
– Да, – тихо сказала Наташа. – Теперь – да.
Романов кивнул.
– Две психологии… два мира, два образа мыслей… два полюса, совершенно не соприкасающиеся между собой. Философия Запада – и философия Востока, философия совершенно полярная нашему образу мыслей… непредсказуемая.
Философия-загадка, которая, в свою очередь, лишь основа – для философии еще более загадочной, изощренной и непредсказуемой – философии ниндзя, воинов-невидимок… философия Пути и движения воина по нему.
Философия, которая имеет с философией Востока, породившей ее, столько же общего, сколько сама эта философия Востока имеет его с философией Запада. Я могу лишь предложить варианты – реакции, когда все раскроется. Быть может, это будет понимание и прощение, быть может, ненависть и презрение, быть может, холодное безразличие... быть может, что-то еще. Десятки предположений, каждое из которых может оказаться истинным, и которые все вместе могут оказаться ошибочными. Я – не знаю. Реакцию воина знает лишь Путь – по которому он идет и который и диктует воину его линию поведения. Воля… воля Пути – даже не воина… Пути – в котором он лишь движущаяся песчинка, составная частица…
Вот поэтому я и сказал тебе – то, что сказал. Я не знаю… и никто не знает – как он поведет себя в этот «момент истины». Каков будет его выход. Выход… выбор.
– Но вы сказали и «что-то еще», – сказала Наташа. – То есть, реакцией на момент истины может стать что-то еще… кроме прощения, презрения или безразличия…
– Да, – сказал Романов. – Что-то еще… Или ничего. Я не знаю, я лишь предполагаю. Что-то еще… или ничего.
– Но если что-то еще… тогда что? – все пыталась дойти до возможного предела понимания девушка. – Что именно?
– Огонек, – ответил Романов. – Огонек – один из многих, сокрытых сейчас непроницаемой завесой тьмы. Который мы увидим, лишь когда тьма приоткроет над ним эту завесу… не ранее.

 Условие Наташи – согласие ее на дальнейшее участие в операции только при предоставлении последующего выхода из группировки…

… – Второй, это Первый.
– Я Второй. Слушаю тебя, Первый…
– Нужна экстренная встреча. Я у себя.
– Сектор шесть?
– Да.
– Хорошо. Через час я буду на месте…

… – Только что здесь была Пятая, – Первый все расхаживал и расхаживал по кабинету – безостановочно, тяжело, угрюмо… внезапно поднятым, бесцеремонным толчком, из берлоги медведем… у Романова, сидящего в своем излюбленном кресле у камина, невольно возникла вдруг именно такая ассоциация. И – неизбежно-логическим продолжением ее – этапы дальнейшей реакции на происходящее – этого разбуженного нежданно, наливающегося неукротимой медленной яростью, поднятого из своей берлоги медведя…
– Вот как? – неопределенно переспросил Романов… оттягивая время… время, миг… миг броска – этого остановившегося перед ним разъяренного, злобно вздыбившегося шерстью зверя…
– Она согласна продолжать операцию лишь при условии выхода из группировки.
– Вот как? – вновь переспросил Романов… опуская в карман пиджака ладонь – за своей неизменной трубкой.
– Да, Второй. Именно так. Она отказывается от того, что она обрела за время пребывания в группировке и обязуется вернуть все – зарубежный счет, виллу, квартиру, даже свой драндулет и побрякушки… все, до последней монеты, оставаясь, фактически, с одной голой задницей – при все том же принятом условии ее выхода. И я никогда не поверю, что ты ничего не знал – об этом ее решении!..
Романов неторопливо раскурил трубку… выпуская первый клуб, аккуратно затушил использованную спичку… положил ее на край пепельницы…
– А я ведь действительно не знал, Михаил, – вздохнул он. – Не знал – хватит ли у нее все же решимости – на этот ее прыжок…
– Какой еще, к дьяволу, прыжок? – прорычал Медведев.
– Прыжок – через пропасть. Только что начавшийся сейчас для нее…
– Для нее?.. Пятой? 
Пятой, – мысленно ответил ему Романов. – Пятой, пока еще Пятой… но в чем-то уже и нет… этой девушки, находящейся сейчас в полете… полете – этого, все же начатого ею, прыжка…
Полете…
– Через час она будет не в полете, а в гробу, – мрачно пообещал Первый. – Так что на этом, вашем с нею прыжке, твоя попрыгунья и отпрыгалась… Или ты в этом сомневаешься? – усмехнулся он, немигающе глядя на заместителя.
– Нет, – не сразу ответил Романов. – Нет, разумеется. Уж в чем-чем, а в этом я не сомневаюсь. Я сомневаюсь в другом…
– В чем?
– В целесообразности этого – сейчас. Сейчас – на завершающемся уже этапе столь блестяще проведенной нами операции… операции – стоившей нам стольких средств и усилий.
– Объясни это не мне! – Медведев сорвался, наконец – впадая в слепую, исступленную ярость… ярость разбуженного медведя – поднявшегося, наконец, для прыжка. Своего прыжка, прыжка через ту же пропасть – навстречу летящей к нему, в прыжке своем, Пятой… к столкновению – которое неизбежно станет падением для них обоих. Для них обоих… и их – всех. – Объясняй это не мне, Второй! Объясни это своей попрыгунье, предающей сейчас всех нас – этим ее отказом!..
– Ну, зачем так сразу категорично, – поморщился Романов. – «Предающей»… «отказом»… «всех нас»… Никто пока никого не предает… во всяком случае, в это твое «сейчас». И никакого отказа, опять же, нет тоже… еще немного, и ты, пожалуй, договоришься, что мы все тут поголовно шпионы Монаха и, действуя за твоей спиной, только и думаем, как бы тебе поосновательнее напакостить…
Медведев что-то проворчал… угрожающе и невнятно.
– И все же… все же – что именно ты ответил на ее условие Пятой?..
– Ничего. Пообещал подумать. И теперь пусть думает она – о последствиях этого своего условия…
Романов резко повернулся… встретил холодный, непроницаемый взгляд Первого.
– Ты все так же считаешь, что это разумно – сейчас?..
– А когда – разумно?..
– Но не сейчас. Отбрось эмоции и мысли рационально и здраво. Ликвидация Пятой бесповоротно сорвет операцию – и ты прекрасно это знаешь. Это неразумно, Первый – сейчас.
– А потом?
– Потом?.. Ну… потом – это будет уже потом. Потом – это будет уже потом, Первый…

 Принятое условие.
Оглашение этого решения на общем собрании группировки…

… – Я собрал сейчас вас всех затем, чтобы огласить заявление Пятой – ее согласие продолжать операцию «Ключ» только при условии последующего выхода из группировки… я правильно сформулировал твой ультиматум, Пятая?..
– Да, – девушка, смертельно побледнев, поднялась – ощущая спиной изумленные взгляды собравшейся, в полном составе, ее группировки… и продолжая, неимоверным усилием воли, выдерживать взгляд, устремленный сейчас ей прямо в лицо – спокойный, непроницаемый, не выражающий ничего взгляд сидящего перед нею Первого. – Да. Но это не ультиматум…
– Термин не имеет никакого значения, – так же бесстрастно прервал ее Первый. – Хорошо, назовем твое заявление условием… если тебе так больше нравится. Вы все слышали условие Пятой? – Медведев обвел взглядом расположившихся перед ним, полукругом, в креслах, членов группировки… подождал, пока по этому полукругу пробежит негромкий гул подтверждения услышанного… кивнул.
– И я собрал вас сейчас затем, чтобы объявить, при всех вас, свое решение – относительно этого условия…
Медведев сделал на миг паузу…
– Я принимаю твое условие, Пятая – и гарантирую, после завершения операции, твой выход из группировки. Я гарантирую также полную неприкосновенность всего имущества, имеющегося у тебя на момент выхода, включая твой валютный счет на территории Запада. Все, что заработано тобой, заработано честно и конфискации не подлежит – ни по понятиям того мира, к которому мы принадлежим, ни по понятиям здравого смысла… Это тоже слышали все?..
Он вновь выждал – пока затихнет, пробежав по этому, располагающемуся перед ним полукружью, ропот очередного подтверждения…
– Пятая, со своей стороны, должна обязаться хранить полное молчание – касаемо оставляемой ею группировки, и не предпринимать никаких прямых или косвенных мер, способных нанести ей вред или ущерб. Ей запрещаются всякие контакты с членами группировки, равно как и членам нашей команды будут запрещены контакты любого рода с Пятой – только на таких условиях она может покинуть, с гарантией всего мною вышеперечисленного, группировку. Ты слышала условия выхода, Пятая?
– Да.
– Ты принимаешь эти условия?
Девушка ощутила спиной недоуменные, растерянные взгляды Игорька Климова, Петьки… и Стефана. Горький, переполненный обидой и болью взгляд Стефана. И вдруг поняла, отчего Романов усадил ее, перед этим собранием, так, чтобы она могла ощутить это только спиной…
Такой же короткий повторный утвердительный ее ответ прозвучал бы сейчас толчком – отбрасывающим ее прошлое – навсегда и бесповоротно. Прошлое… и будущее – которого, скорее всего, у нее так и не будет…
И все же…
– Да.
– Помимо этого, ты должна дать – заключительным уже обязательным условием твоего выхода – слово, что приложишь максимум сил и сделаешь все зависящее от  тебя, чтобы проводящаяся нами сейчас операция завершилась успешно.
– Я даю это слово.
– Хорошо, – Медведев кивнул. – Итак, с моментом окончания операции, можешь считать себя вне группировки – на объявленных мною тебе сейчас при всех гарантиях. Это все. Все, кроме Второго, свободны…

 Девушка, однако, прекрасно понимает, что вызов, брошенный ею самому Медведеву, не может пройти для нее безнаказанно – слишком противоречило бы это самой сущности властного и непреклонного главаря…
И она осознает, какова будет цена этого вызова… цена отстаиваемой, защищаемой ею ее любви… и все же…

… – Итак, ты все же дал Пятой гарантии – предоставляемого ей выхода из группировки…
– Дал, – прищурившись, подтвердил Медведев… оставшись с Романовым уже наедине – после отбытия всех остальных членов группировки. – Касаемо гарантий ее имущества – тут, безусловно, все начистоту. Счет ее пусть так ей и остается – вместе с квартирой, побрякушками и драндулетом в гараже… крысой я никогда не был и никогда ею не буду. Касаемо же ее выхода…
– А касаемо ее выхода?
– Что ж, и это я ей гарантирую… оставляя за собой право определить – куда…
– И куда же? – внешне невозмутимо уточнил Романов.
– А куда ушли все те, кто пытался диктовать мне свои условия? – усмехнулся Медведев. – Ушли… и уйдут. Вот туда уйдет и она… к ним в компанию. Скучно, я думаю, ей там не будет – там их много понабиралось… этих «диктаторов». Чем она лучше любого из них?..
– Да ничем, – пожал плечами Романов. – Кроме того, разве, что ты дал ей слово… при всех нас…
– И это что-то меняет? – вновь усмехнулся Медведев.
– Сложный вопрос, – не сразу, задумчиво заметил Романов. – Быть может, нет. Быть может, меняет. Что-то, во всяком случае, меняет… не может не менять.
– И что же именно это меняет?..
– Да в общем-то, почти ничего, – Романов привычно полез в карман – за своей неизменной трубкой. – Почти ничего… кроме того, разве, о чем мы незадолго перед этим с тобой говорили…
– А о чем мы с тобой говорили?.. Мы много о чем с тобой говорили… и будем, надеюсь, говорить и впредь. Напомни, о чем именно мы тогда с тобой говорили?..
– О организации или общности – цементирующейся только доверием. С исчезновением которого эта организация или общность тут же распадается, как стена, на кирпичики-индивидуумы… с ножами напоготове. Напоготове – как вонзить этот нож в чью-то спину, так и принять чей-то в свою. Свою собственную…
– Ну, уж за свою-то спину тебе опасаться нечего, – нетерпеливо повысил голос Медведев. – Брось валять дурака, Владимир…
– А откуда мне знать? – спокойно заметил Романов. – И пусть даже так – пусть я не думаю, что ты все же способен когда-нибудь вонзить этот нож в мою спину лично, но… Но какая-то кроха этой уверенности все же неизбежно исчезнет – после ликвидации этой девочки… исчезнет – помимо моей собственной воли. Ведь если ты смог поступить так с Пятой, почему бы тебе не поступить точно так же… с каждым из нас?.. И почему бы кому-нибудь из нас, опережая тебя, не поступить так, в итоге, с тобой… именно таковой станет логика каждого из нашей группировки, превращающейся, с утратой этого цементирующего доверия, в стаю диких зверей…
Что ж, я не спорю – мы отнюдь не ангелы, и на наших руках достаточно крови… но только крови чужой… крови, не освященной честным словом – а не своей. Своей – которая прольется впервые. Крови, растворяющей, растворившей бы, как кислотой, эту цементацию. Крови Пятой – которая отомстит и после смерти – всем нам, оставив эту смерть и кровь тут, среди нас – нам… 

 Жизнь Наташи – вырванная у Медведева в этом затянувшемся на всю ночь диалоге-поединке… поединке, потребовавшем неимоверного, предельного напряжения всех его сил, Романовым – втайне сочувствующим девушке и ее любви…

Медведев молчал…
– Она ведь думает, что после операции ее все равно ликвидируют? – вдруг сумрачно спросил он.
– Нет, – ответил Романов. – Она так не думает… она в этом уверена. А ты бы считал иначе – на ее месте?..
– Пусть уходит, – угрюмо сказал Медведев. – Пусть уходит, если так хочет… уходит спокойно – без ножа или очереди в спину. Ты оказался прав и тут… впрочем, как и обычно. Пусть ее жизнь останется с ней – и на этот раз скажи ей об этом сам. Я ведь это уже ей сказал… думаю, ни к чему повторяться…
– Ни к чему, – негромко подтвердил, поднимаясь, Романов. – Повторяться уже и впрямь ни к чему. Я сам обо всем с ней переговорю. Переговорю… и передам этот твой подарок – по назначению…
– И… вот еще что, – отводя глаза, буркнул Медведев. – Я тут тебе много чего такого лишнего наговорил…
– Ладно уж, – усмехнулся Романов. – Твою матерщину я еще с первого класса выслушиваю… привык. И отвыкать, думаю, уже поздно – и мне… и тебе. Матери на здоровье… раз  уж без этого не можешь…
– Тебя хоть матери, хоть не матери – и по-своему все равно вывернешь, и брань, как с гуся вода… не повисает.
– Повисает, – направляясь к двери, в последний уже, за этот разговор, раз вздохнул Романов. – Кое-что все же повисает, Михаил Фомич. Брань, она лишь на трех сущностях не виснет – ни к одной из которых мы с тобой пока, слава Богу, все же не принадлежим.
– На каких трех? – не понял Медведев. – Ну, на вороту – первая. А вторая?..
– На дураке.
– А третья?..
– Третья? – уже у самого порога переспросил Романов. – А третья и последняя, друг мой Михаил Фомич, на покойнике…

 Дар Медведева, переданный по назначению Романовым – преподнесенным девушке, на ее день рождения, символическим подарком-аллегорией…

… Оставшись уже в одиночестве, Наташа уселась за письменный стол, у одного из окон библиотеки – одного из все тех же огромных, стрелообразно очерченных готикой – изысканно и прихотливо вызванной строителями из породившего ее средневековья…
На полированном овале крышки стола располагались подарки – все, подаренное ей в этот ее праздничный вечер…
Вечер, тайный праздничный вечер на ее загородной вилле… вечер возвращения, на миг, в свою истинную тайную сущность… истинную?.. Миг возвращения из Золушки вновь в блистательную принцессу… принцессу Пятую.
Вечер – прошедший втайне от принца этой принцессы…
Вечер, тайный ее вечер… вечеря…
Вечер Тайной вечери.
Тайной… и последней…
Скользнув безразличным взглядом по футлярам с медведевской диадемой и брошью уже исторически бесплотной императрицы Екатерины Великой, преподнесенной подполковником Аджамовым, девушка чуть задержала его на толстой кожаной папке – с пакетом документов, удостоверяющих ее законной владелицей супермаркета «Детский мир» –  с тремя его этажами, секцией «Товары для новорожденных» и огромным неоновым Чебурашкой над входом – общем презенте от младшего состава ее группировки… и перевела его на стоящий перед нею флакончик.
Флакончик духов «Vita».
Непритязательный крохотный флакончик – с содержимым все той же средней бесхитростности – подарок ей в этот вечер Второго… или, быть может, все же Романова?..
Романова – с обычной щедростью и щепетильностью в подобных делах которого так разительно не сочетался этот, стоящий сейчас перед ней, преподнесенный им ей в ее вечер флакончик.
Флакончик – уже стремительно и настойчиво выскальзывающий из-под статуса обычного подарка… именно этой своей вопиющей и разительной несочетаемостью…
Несочетаемостью – ассоциативно перетекающей уже в нечто иное – ослепительно обозначенное и завершенное…
Ассоциативно?..
Девушка все всматривалась и всматривалась – в этот, стоящий перед нею крохотный флакончик, напряженно пытаясь прочесть нечто сокрытое в нем, понять его истинный смысл… завершение.
Крохотный простенький флакончик… флакончик духов «Vita».
Простенький… просто.
Просто… «Vita»…   V i t a.
Vita –  ж и з н ь.
Внезапно она поняла – мгновенным озарением-вспышкой.
В этот вечер Романов преподнес ей жизнь… ее собственную жизнь – каким-то, одному ему известным способом или чудом вырванную им у Медведева…
Наташа осторожно приподняла флакончик… переставила  его на раскрытую ладонь.
Флакончик духов «Vita».
Vita –  ж и з н ь.
Перед ней, на ладони, лежала сейчас ее собственная жизнь – возвращенная ей старым психологом-циником.
Жизнь, всего лишь жизнь, всего-навсего жизнь… в сущности, такая безделица – даже для золушки Пятой, вновь обернувшейся, на этот вечер, принцессой…

… Романов зевнул… отложил, наконец, томик излюбленного Карлейля. Взглянул на старинные часы-хронометр, все так же размеренно и монотонно отсчитывающие время на ночном столике… было уже без четверти двенадцать… перевел взгляд на привычно лежащий тут же, на ночном столике, черный квадратик мобильного телефона. И вновь подумал о так и не позвонившей ему в этот вечер Пятой…
И отсутствие этого ее, ожидаемого Романовым до последнего звонка, привычно расчленяясь у него в вариантах, могло означать лишь два из них – обиду… или же осознание.
Обиду – из-за простоты подарка… или же, все же, осознание… осознание его истинной сущности.
Сущности – начинающейся с этим ее, заканчивающимся через пятнадцать минут днем… заканчивающимся – начинаясь.
Днем ее рождения – ставшим для нее, по странной и причудливой прихоти обстоятельств и Фатума, и впрямь днем рождения.
Второго ее, происшедшего в этот день, рождения.
Рождения… возвращения в жизнь – флакончиком, стоящим, должно быть, у нее сейчас на ладони…
Флакончиком простеньких духов «Vita»… простеньких и незатейливых – как жизнь.
V i t a  – жизнь… жизнь, всего лишь жизнь, всего-навсего жизнь.
В сущности, такая безделица…

 Продолжающаяся операция «Ключ» – искусно вплетающаяся в этапы разработанной для Славки операции «Вторжение».
Главы-инверсии 1-й части романа – дополняемые и расширяемые…
 «Пропадающая» Наташа.
 Поиски ее Славкой. Тонко спровоцированный выход его на подполковника Аджамова, одного из руководителей группировки Медведева.
 Встреча Аджамова и Славки.
«Совместно» принятое решение – о вторжении на базу-монастырь.
 Этапы разрабатывающейся операции «Вторжение».
 Обозначенное время начала операции.
Последние, оттачиваемые ее детали – накануне «Часа Х», часа начала вторжения…

… – Ты, брат Иван-царевич, какой-то бледный сегодня, – привычно уже располагаясь на кухне и доставая из кармана пиджака сигареты, заметил Аджамов… озабоченно поглядывая на Славку. – Не заболел ли?...
– Да нет, – неохотно ответил Славка. – Просто сон мне приснился… какой-то…
– Скверный?..
– Не то, чтобы скверный… странный.
– Странный? И что же, если не секрет, именно снилось?..
– Родные. Мама, отец… дед с бабкой.
– Что ж тут странного?.. Родителей во сне увидеть – разве это, брат, скверно?..
– Нет их уже никого – из тех, кого я видел…
– То есть, одни покойники снились?..
– Получается, так.
– А вот это уже, брат, и вправду похуже… покойники-то к перемене погоды снятся. И чем больше покойников снится, тем глобальнее она поменяется – уж это примета вернейшая. Мне перед сменой погоды всегда Ленька Берко снится… наталкин отец покойный…
– И сегодня приснился?
– Сегодня? – Аджамов поморщил лоб, вспоминая. – А вот сегодня, брат, не помню… Может, и снился. Они ведь сразу и забываются – сны-то. А тебе, говоришь, все покойники твои снились? Вот, черт… Плохо дело – не накликал бы и вправду сон твой беды… Постой-ка… сейчас, кажется, сводку погоды передавать должны. Включи-ка погромче радио…
Славка чуть повернул колесико регулятора.
… «… дожди, порывы ветра, переходящие в шквалы… ожидается ураган… штормовое предупреждение… прогулочным лодкам и катерам не выходить в открытое море…»…
– Вот тебе и твой сон! – Аджамов в сердцах стукнул себя кулаком по колену. – Накликал-таки нам с тобой погоду!..
– Нет, погода как раз та, что и нужно, – негромко заметил Славка.
– Кой черт нужно! Нужно… С таким «нужно» тебя там, в воде, если так не утонешь, ливнем утопит… или со стены ураганом сдует… что ж тут нужного?.. Впрочем, тебе, из погреба, опять же, виднее… Значит, операция не отменяется?..
– Нет, конечно.
– Добро. Это самое главное. А то я уж было разволновался… Тогда, значит, так. Еще раз повторим план операции – лишний раз, думаю, не повредит. «Повторение – мать учения», – кажется, так еще Суворов учил?.. До Суворова нам с тобой, брат Иван-царевич, правда, далековато, однако что ж делать – других полководцев в наличии нет…
Славка натянуто усмехнулся.
– Значит, начнем, – Аджамов вдруг сразу как-то подобрался… от обычного, добродушно-шутливого тона не осталось уже и следа. – Начнем, брат Иван-царевич…
Славка тоже невольно сосредоточился, отсекая, отбрасывая от восприятия все лишнее, второстепенное – и готовясь слушать.
Слушать – и запоминать…
– И начнем мы наш с тобой план по порядку – с раскладки по времени…
Итак, начало твоей части операции – ровно в полночь. Время, отведенное на нее – три часа. Затягивать этот промежуток далее смысла, думаю, не имеет – в начале четвертого уже будет светать. То есть, твое время – с полуночи до трех ноль-ноль. За эти три часа ты должен проникнуть на базу, опустить мост, взять над ним контроль и какое-то время продержаться – до подхода наших катеров. Как только десант подойдет и ввяжется в бой, ты потихонечку оставишь свой пост и спустишься в катер – где и будешь ожидать Наталку. Как только ее найдут, ее сразу же переправят к тебе и ваш катер отправится обратно – на тот берег, откуда ты прибыл… и где вас будет ожидать машина. После чего вы с девушкой преспокойненько исчезаете, а катер вновь уходит к монастырю – доканчивать дело. С этим – все правильно и понятно?..
Славка кивнул.
– Так. Дальше. Катера будут на месте уже с двух ночи – напоготове и в ожидании сигнала. Не забыл ты, кстати, его последовательность?..
– Нет.
– Повтори, – настойчиво потребовал Аджамов.
Славка, полуприкрыв глаза, повторил… без запинки.
– Все правильно. Дальше… До места назначения езды – три часа. Накинем еще час – на всякий пожарный. И приплюсуем их к «Часу Х», времени твоего выступления. Получается двадцать ноль-ноль. То есть, в восемь вечера тебе уже надо выехать. Дорогу ты, надеюсь, запомнил?.. Хорошо. С этим вопросом тоже все, думаю, ясно.
– Да, – Славка кивнул.
– Теперь вопрос следующий – транспорт. Поедешь к месту на машине, которую я тебе оставляю. В данный момент она стоит у подъезда внизу… на ней я к тебе и приехал. Вот ключи и доверенность.
– Машина – ваша?..
– Нет, брат Иван-царевич, – подполковник усмехнулся. – Аджамовские номера знают как облупленные – как милицейские патрульные блок-посты, так и не… милицейские. И если тебя увидят в ней хоть с той, хоть с той стороны, проблем не оберешься. И если в первом случае тебя лишь продержат до выяснения обстоятельств, то во втором случае ничего проясняться не будет… за ненадобностью…
Так что отправишься на нейтральной машинке… кстати, в ней же и пара удочек – для маскировки. День воскресный, отправился человек отдохнуть подальше от цивилизации – к карельскому озеру с ночной рыбалкой… дело бесхитростное и житейское… Машину оставишь в двух-трех километрах от монастыря… где-нибудь в перелеске. Закидаешь ветками и сухими листьями… и вся недолга. Ребята потом подгонят ее к монастырю…
– Как же вы ее найдете? – удивился Славка. – Быть может, определимся все же с местом укрытия?..
– Ни к чему, – нетерпеливо остановил его подполковник. – Машина оборудована автосигнализатором… попипикаем – сама отзовется… Дальше. Спрятав машину, спустишься к заливу. И расположишься с удочками. Ну… а как действовать дальше – решать уже тебе самому…
Славка снова кивнул… молча.
– И последнее… и это уже от себя, – внезапно сказал Аджамов. – И я хочу, чтобы это ты запомнил не хуже, а может быть, даже и лучше, чем все остальное…
– Я слушаю.
– Как бы то ни было, как бы там ни обернулись дела, знай, что Наташа тебя все же любит… очень любит… и, быть может, намного сильнее, чем ты это себе даже представляешь… и, быть может, даже больше собственной жизни. Это я к тому, что у Кащея ведь, Иван друг царевич, в запасе много всяких обличий – кто знает, в какое из них он мог обернуть твою Аленку…
– Не понимаю, – тихо сказал Славка… пристально глядя на подполковника.
– Да я, брат, и сам ничего уже не понимаю, – опуская глаза, сумрачно сказал Аджамов. – Просто есть, оказывается вещи, которые лежат уже вне понимания… даже нашего с тобой понимания. И даже уже, быть может, и моего…

 Отправляющийся к базе-монастырю Славка.
 Боевые подразделения группировки Медведева, обозначенные для Славки как «милицейская команда» Аджамова – занимающие, в определенное им время, исходные позиции – в операции ночного штурма монастыря.
Группировка, прибывающая в полном ее составе – и разделяемая на штурмовую группу и арьегард. Два катера штурмовой группы, собственно, и будут задействованы в операции. Два катера арьегарда остаются на месте – вплоть до наступающего момента завершения операции.
В головном катере арьегарда – Романов и Наташа. Второй катер – со звеном одного из подразделений-пятерок младшего состава, во главе с подполковником Аджамовым, оставляемый для прикрытия катера-флагмана. В случае проигранного сражения его задача – заслонить собой уходящий головной катер от преследования…
Группировка, экипирующаяся в камуфляжные комбинезоны – снаряжение, одинаково уместное и для милицейского подразделения, и для подразделения криминальной десантной команды…

– И мне тоже переодеваться? – нерешительно спросила Наташа.
– А ты что за птица такая особая? – буркнул Медведев… присутствие девушки, пусть даже и в распоследнем арьегарде, вновь потихоньку начинало портить ему настроение. – Как всем, так и тебе… и тем же полным комплектом – с бронежилетом и «бесшумкой»…
– Так я же… и не умею из нее, – замялась Наташа. – Из этой вашей бесшумки…
– Там и уметь нечего… проще, чем при нужде мочиться. Нажимай на вот этот крючочек и дави, пока все впереди тебя не попадают. Главное, своим в спины не направляй…

 Томительное, тревожное ожидание сигнала – ракет, взлетающих над монастырем…

… Опустив лицо, Наташа молча сидела рядом с Романовым… инстинктивно она все время держалась поблизости от него – беспомощным слабым котенком рядом со старым, умудренным жизнью котом…
Так же инстинктивно угадывая состояние девушки, Романов нащупал в темноте ее ладонь… чуть сжал успокаивающе – отгоняя терзающие, раздирающие девушку мучительные размышления…
Размышления – чуть ослабившие, от этого понимающего, сочувственного пожатия свою мертвую хватку… но совсем так и не отступившие.
Размышления – перед ожидающим ее где-то там, впереди, моментом.
Моментом истины…
Девушка подняла голову… встретилась взглядом с напряженным, вопрошающим взглядом Стефана. И вновь бессильно опустила взгляд…
– Первый, можно перейти в авангардный катер? – внезапно обратился к Медведеву Стефан.
Петька, дотоле вполголоса балагуривший о чем-то с Климовым, вдруг резко смолк и насторожился…
– Так некуда ж, Стефан, – пожал плечами Медведев.
– А я вместо Одиннадцатого. Разрешите, Михаил Фомич…
– Это так надо?
– Да… так надо, – не глядя на Медведева, тихо и твердо подтвердил Стефан.
– Что ж… если так надо, перебирайся, – согласился Медведев… не разглядев безмолвно-предостерегающего знака Второго из темноты…

 Последние истекающие минуты – времени до начала сигнала…

– И все же… надо ли тебе сейчас идти, Михаил? – вздохнул Романов. – Идти… туда?... Мне кажется, это уже ребячество. Бойцы должны сражаться, а командиры руководить… а у тебя, друг мой, все с ног на голову.
– Надо, – негромко ответил Медведев. – Сейчас – надо, Володя. Помнишь, мы говорили как-то с тобой о доверии… О том, что мы вместе лишь до тех пор, пока верим друг другу. Ты веришь мне, я – тебе, те же Малинников со Стефаном – нам обоим. А сейчас ты, получается, противоречишь самому себе…
– Я не противоречу, – раздраженно перебил его, в последней попытке уговорить остаться в резерве, Романов. – Просто пытаюсь расставить все по своим местам… разложить по полочкам, если угодно. Обычной логикой психолога – которая однозначно утверждает, что мечом рубят врагов, а топором строят жилье. А ты пытаешься доказать обратное…
– Бывает, что и топор на врага выходит, – засмеялся Медведев. – Чем я тебе не топор, Владимир Маркович… или в чем обухом где не вышел?...
Романов сердито махнул рукой и обессиленно смолк.
Просьбу Второго неожиданно поддержала Наташа.
– Останьтесь, Михаил Фомич, – тихо, едва слышно заговорила девушка. – Послушайте меня, останьтесь… пожалуйста…
– А ты меня сильно послушалась? – буркнул Медведев. – Я ведь тебя тоже просил – останься, Наталка, ради Христа, останься, хрен с ним, с этим планом, переиграем, встретишься с этим своим героем дома… не на свадьбу ведь отправляемся, а под пули – среди которых половина самых проклятых, шальных… останься, не клади мне греха на душу – если не уберегу. Осталась?..
– Я – дело другое, – так же, едва слышно, возразила девушка. – Я – дело другое, Михаил Фомич…
– Ну, а я – первое… потому как Первый, – нетерпеливо отрезал Медведев. – А твое, соответственно, даже не другое, а вообще пятое – по той же раскладке. И что же это, спросить тебя, я буду делать – оставшись? За твоей задницей прятаться?.. Так за ней и мой ноготь не укроется… за этой твоей задницей-то…
– Ну, так я за вашей, – просительной шуткой все продолжала настойчиво уговаривать его Наташа. – Я-то за вашей уж точно укроюсь…
– Ты и за аджамовской не хуже укроешься, – буркнул Медведев. – А может, еще и лучше… И на что это ты меня, собственно, толкаешь? Чтобы я сказал хлопцам: вперед, мол, орлы, а я, потихонечку, за вами… так, что ли? И что тот же Стефан после этого скажет? Вот такой ты, значит, получается, Первый… только к доле с ложкой бежать первый?..
– Не скажу, – негромко откликнулся Стефан.
– Не скажешь, значит, подумаешь.
– И не подумаю…
– А если и не подумаешь даже, значит, дерьмо тебе цена и выметайся из моего катера обратно – не нужны мне в бою такие! – забывшись, рявкнул Медведев. – Потому как это я в обычное время для тебя Первый… а сейчас – друг и соратник, такой же, как ты, вояка. Которого ты прикроешь – пока веришь. И которого прикрою и я – этой, своей уже, верой. Которая и держит всех нас, и с которой мы сейчас и идем… прав, тысячу раз прав ты оказался, Романов. Вера – которая сплачивает сейчас нас крепче всех этих денег и «бесшумок». Вера – друг к другу… Слышите?..
Стефан молчал… понимая, что слова Медведева относятся уже не к нему одному…
– Сколько времени, Николай Николаевич? – обратился Романов к Аджамову.
Тот вгляделся.
– Без пяти минут три. Сейчас начнется… если начнется…
– А мои опять стали… вот же заразы, – пожаловался Петька. – Вернемся, выкину их подальше…
– Сейчас бы и выкинул, – пожал плечами Стефан. – Чего откладывать-то?..
– Сейчас? – Петька задумался. – Нет, сейчас почему-то не хочу. Потом, когда вернемся…

 Взлетающие над монастырем ракеты – сигналом открытого Славкой входа.
 Мчащиеся к открывшемуся проему десантные катера.
Все сплетающиеся, повторяясь и чередуясь, эпизоды и фрагменты обеих линий – неуклонно сходящиеся в кульминационной точке, моменте – «моменте истины» – моменте встречи Наташи и Славки в старинной трапезной захваченного монастыря…

– Ракета, – внезапно выдохнул, привставая, Малинников.
И тотчас же на их лица лег, отблеском, свет взлетевшей где-то там, впереди них, ракеты…
– Вторая, – следующую увидел уже Петька – и себе привставая.
И почти сразу же до них всех донесся слабый, отдаленный гул – опускающегося все там же, где-то впереди них, моста…
– А ведь сумел, сукин кот! – одобрительно и восхищенно крякнул Медведев.
Члены групп поспешно рассаживались в катерах – по обозначенным уже заранее местам…
– Ну, Володя, – Медведев встал, дотянулся из своего катера до Романова, обнял его… трижды, по русскому обычаю, расцеловался. – Прощай, брат… на всякий непредвиденный случай. Если что, принимайте с Аджамовым группировку… Прощай и ты, Николай Николаевич, – обнял он, расцеловавшись и с ним, в свою очередь, подполковника. – Остаешься, если что, уже за Второго… с повышением тебя, брат. Ты ж смотри… я на тебя, брат, надеюсь…
– Не подведу, – спокойно ответил Аджамов. – Отправляйтесь спокойно, Первый…
Наташа сама перегнулась к катеру Медведева… обвила руками необъятную шею, прижалась на миг.
– Что ж, прощальный поклон и тебе, Наталка, – хмуро и чуть растроганно усмехнулся ей Первый. – Где что не так сказал или сделал, не обессудь… держать обиду на идущих на смерть – грех непростимый. Прощай… и будь спокойна – наш уговор все так же пребывает в силе. Если что-то со мной все же случится, гарантом этого уговора остается уже Романов… слышали все? Ты слышал, Второй? И наша общая вера ко мне переходит уже к твоей вере, Романов – той же общей нашей верой. Верой, в которой я обещал ей жизнь и свободу… и вы все слышали и слышите это…
Романов кивнул… легонько привлек к себе беззвучно плачущую девушку…
Оба катера штурмовой группы взревели моторами одновременно… и понеслись – роняя в темную, под ними, воду рассыпающиеся в ней яркие звездочки искр…

С катеров резерва напряженно смотрели вслед – этим двум стремительно удаляющимся, исчезающим уже в темноте мерцающим точкам…
– Вот же дьявольщина, – неотрывно глядя в бинокль, вслед этим, почти пропадающим уже в мраке точкам, едва слышно пробормотал Аджамов.
– Что такое, Николай Николаевич? – так же, непроизвольно понижая голос, встревоженно спросил Романов.
– На подходе они будут, как на ладони, – сумрачно пояснил Аджамов. – Проклятые прожекторы над входом сделают их идеальной целью. У них там, конечно, каждый сантиметр пристрелян – пали, не хочу…
– Может, успеют все же проскочить – этот освещенный участок? – помолчав, спросил Романов.
– Должны постараться, – ответил Аджамов. – Первый ведь и сам все прекрасно видит и понимает. Но малой кровью тут, боюсь, не отделаться…
Он едва успел это договорить.
Правый от входа фонарь внезапно погас… даже сюда, до них, долетел хлопок лопнувшего стеклянного навершия и тонкий звон бьющихся о камни стенных зубцов осколков. Вся правая часть преддверия монастыря сразу же погрузилась в этот непроницаемый, предрассветный – а потому особенно концентрированный, в своей непроглядности, мрак.
Почти вслед за правым тотчас же разлетелся и левый светильник-прожектор – погружая внешнее пространство стены над входом в этот мрак уже полностью…
– Молодчина… ах, ты и молодчина, – опуская на мгновенье бинокль и вытирая со лба холодную испарину, вновь пробормотал подполковник.
– Может, это уже наши? – встрепенулся Романов… и себе пытаясь разглядеть что-то во второй бинокль.
– Нет, нашим до моста еще слишком далеко, – тут же возразил Аджамов. – Стены еще вне досягаемости их «бесшумок»… тем более, фонари. Нет-нет, их наверняка погасил этот парнишка, облегчая подход катерам. Скорее всего, он обосновался вон в той башне над входом, видите?.. Ах, какой же, все-таки, молодчина! – он вновь неотрывно всматривался и всматривался вперед – сквозь окуляры плотно прижатого к надбровьям бинокля.
Вырвавшаяся восхищенная похвала Аджамова невольно заставила сердце Наташи забиться быстрее… она ощутила гордость за Славика… своего Славика… и вместе с тем даже какую-то сопричастность к происшедшему только что – словно и она сейчас находилась с ним рядом, там – в этой, предполагаемой подполковником башне над входом…
Гордость… и странное, ужаснувшее вдруг ее облегчение – оттого, что в одном из катеров-полусмертников, подходящих сейчас к этому входу, находился и Стефан…

 Вспыхивающее и разгорающееся сражение – между десантом и зажатым между проемом опущенного моста и надвратной башней гарнизоном монастыря…

… Проем был уже прямо перед ними – огромный полукруглый зев-проем с залегшим перед ним ржаво-красным мостом… словно и впрямь усмехающаяся пасть Смерти – встречающая их озорно высунутым языком…
Катера, огибая мост с двух сторон, мчались прямо к стене, к углам проема – с уже вовсю летящими оттуда встречными очередями «бесшумок».
Медведев приземлился на мост первым – от мощного прыжка даже прогнувшийся, показалось, под ним.
Вслед за ним, не замедлив, тотчас же посыпались остальные – с ходу, почти не целясь, молотя в проем очередями, отвоевывая и выжигая сплошным огнем свои первые метры плацдарма…

… Медведев со своей тройкой, в составе Петьки, Стефана и его самого впереди, двигался вдоль правого края стены – вырываясь и тут в авангард…
Петька, оставаясь в арьегарде, следовал за Стефаном по пятам, неотступной тенью – отлично понимая, с какой целью вызвался Стефан в штурмовую группу… но разве же это выход, Стефан, – сумрачно думал он, опережая автоматные очереди то и дело возникающих перед ними защитников монастыря. – Разве же это выход, дружище…
Очередной охранник выскочил перед ними в момент, когда Стефан как раз менял рожок в автомате – секундно совершенно безоружный и уязвимый.
Охранник молниеносно вскинул автомат… и тут же, судорожно дернувшись, начал заваливаться назад, срезанный из-за плеча Стефана короткой очередью петькиной «бесшумки», все же опередившей боевика в этой его молниеносности…
– Спасибо, – не оглядываясь, хмуро бросил через плечо Стефан. – Но на этот раз, наверно, не стоило бы…
Петька не возразил… но и не согласился, продолжая все так же безмолвно следовать за Стефаном – не опережая, но и не отставая…
… Малинников со своей штурмовой тройкой двигался параллельно тройке Медведева, расчищая огнем свой сектор пространства… недавнее странное ощущение вновь овладело им – странное и непривычное, никогда не испытываемое им даже там, в Афганистане…

… Вторая серия сюрикэнов отбросила нападающих с лестницы – стальной неудержимой волной, омывающей древние каменные ступени… очищающей – сметая накопившуюся на них за эти века грязь…
Обостренный до предела в ожидании слух внезапно уловил рокот – пока еще едва различимый, отдаленный – но уже стремительно нарастающий, ширящийся – рокот приближающихся катеров Аджамова…
Штурмующие славкину башню тоже уловили этот рокот… приостановились, недоуменно и лихорадочно переговариваясь…
Славка, перебросив с подоконника на ладонь очередную, третью стопку сюрикэнов, тоже замер на миг, переводя дух… и выжидая…
Снизу, изнутри периметра, послышались крики – очевидно, атакующих Славку спешно отзывали туда, к себе – определив, наконец, размеры этой приближающейся новой, куда более угрожающей, опасности…
Охранники посыпались вниз… Славка, экономя снаряды, не стал их подбадривать в этом движении…
Используя временную передышку, он скользнул к задней стене… высунув голову из окошка, бросил взгляд вниз – туда, к опущенному им мосту – с покачивающимися уже у него катерами, с которых перепрыгивали на металлическую поверхность, гулко отдающуюся на эти прыжки, аджамовские десантники – одинаковые, как братья-близнецы, в своих камуфляжных комбинезонах, с капюшонами, надвинутыми на самые глаза и с теми же короткоствольными автоматами-бесшумками. Спрыгивая на железную плоскость моста, они устремлялись в проход и сразу же ввязывались в бой…
От его занятия Славку отвлекли очередные очереди, вновь застучавшие по стенам башни и проемам окон. Славка снова метнулся к противоположному окну… чуть высунувшись из-за простенка, бросил беглый взгляд вниз – оценивая обстановку…
Аджамовские десантники, видно, все же сломили сопротивление охраны, отбрасывая ее назад, и теперь охрана, подгоняемая, вновь устремилась сюда, вверх по лестнице – единственному, остающемуся ей для отступления или бегства пути…
Третья волна сюрикэнов, расходясь веерообразно, врезалась в эту панически бегущую массу, тела убитых и раненных покатились обратно, вниз – со стонами и отчаянными проклятиями… но уцелевшие все бежали и бежали вперед – вверх по лестнице и уже переваливая через ее верхние ступени…

… Ощущение пустоты… возникшей, внезапно, за его спиной пустоты – пугающее и непривычное, оно заставило Стефана стремительно оглянуться…
Петька лежал, отстав всего лишь на каких-то пару шагов – со струйкой крови, стекающей по подбородку из-под разбитых, через затылок, очков ночного видения… короткая агония уже миновала и тело его, дрожа, вытягивалось в последней предсмертной судороге. Неимоверным напряжением сил Стефан сдержал все же импульсивный порыв броситься к другу – он уже ничем не мог помочь Петьке, а где-то там, впереди, шел и шел, пробивая огнем из своих двух «бесшумок» дорогу, Медведев…
Старым бандитом все более и более овладевало какое-то скверное, гнетущее предчувствие, неясная тревога, оформляющаяся неотвратимо в страшную уверенность – в фатальной, непоправимой ошибке.
Губительной, роковой ошибке, допущенной ими… ими, всеми – и в первую очередь им самим, Первым…
Первую… очередь…

… Четвертая серия вновь смела атакующих… сюрикэны со звоном запрыгали по ступеням – вперемежку с очередными телами, катящимися вниз…

… Очередь вошла Малинникову прямо в лоб, разнося лицо, со вспыхнувшими обрывками камуфляжного комбинезона, в клочья. И точно так же, как и Стефан, никто из его тройки не прервал движения – живым оно, это движение, было сейчас куда нужнее, чем мертвым…
Неимоверным усилием остаткам медведевских троек все же удалось на какое-то время сломить сопротивление защитников монастыря – и исступленной, не ослабляемой ни на миг завесой сплошного огня отбросить к лестнице и погнать вверх, к башне – с закрепившимся сейчас там их необычным союзником…

… Катера резерва стояли бок-о-бок, вплотную друг к другу… арьегард напряженно всматривался все туда же, в чернеющую перед ними неизвестность, куда ушли, час назад, штурмовые катера… всматривался и вслушивался – во все так же висящую над озером странную, неестественную тишину… еще более неестественную оттого, что там, впереди, уже вовсю кипел яростный бой – со скоплениями автоматов, молотящими с обеих сторон одновременно… и странная тишина эта объяснялась лишь тем, что с обеих этих сторон были задействованы пока исключительно автоматы-бесшумки, до гранат еще дело благоразумно не доходило, а само это сражение угадывалось лишь по отдаленным всполохам вспышек – в местах особо жарких и длительных схваток…
В кармане Романова внезапно ожил мобильник – негромкой мелодичной трелью… и все же все вокруг даже невольно вздрогнули – до того это было неожиданно и отчетливо – во все той же, обволакивающей озеро дремотной тишине…
Романов поспешно выхватил трубку… прижал к уху…
– Второй на связи, – он даже сам удивился, как хрипло и непривычно звучал сейчас его голос. – Что там у вас, Первый, голубчик… мы прямо изнемогаем тут от неопределенности?..
– Плохо… очень плохо, Володя, – услышал он в трубке тоже разительно непривычный голос Медведева – в волнении даже не обратив внимания, что Первый обращается к нему открытым текстом… впрочем, Медведев, скорее всего, тоже этого не заметил. – Их много… гораздо больше, чем мы с тобой даже предполагали…
– Но вы… вы пока держитесь? – Романов почувствовал, что земля уходит у него из-под ног… окружающие его оцепенели тоже – ощутив по смертельной белизне, стремительно заливающей лицо Второго, что там, впереди, происходит нечто непредсказуемое и кошмарное…
– Что? – Медведев не расслышал вопрос, яростно поливая из «бесшумок» очередную, вырастающую на пути живую стену.
– Я спрашиваю, вы пока держитесь? – отчаянным, срывающимся фальцетом закричал в трубку Романов… на этот раз вопрос все же был услышан…
– Пока – да. Но потери огромные. Если бы не этот парнишка из башни, нас бы давно уже смяли… уж не знаю, чем и как, но он ложит этих сволочей, из своего укрепления, пачками… Ты меня слышишь, Второй?.. Второй, Володька!..
– Да… да, да, я слышу тебя, Миша, – Романов лихорадочно попытался взять себя в руки, сосредоточиться – сквозь возникающий вдруг у него в ушах, раскалывающий, казалось, череп на части, рубящий, оглушительный звон…
– Уводи катера, Романов… постарайтесь отойти как можно дальше. Пересади Аджамова в головной катер, выставь, прикрытием, катер с резервной тройкой и, втроем с девчонкой, и уходите. Кажется, для нас все уже кончено…
– А вы… как же вы, Мишка? – Романов, едва не выпустив из рук мобильник, схватился за голову.
– Мы тоже будем сейчас отходить – остатками. И прикрывать вас…
– Прикрывать? – растерялся Романов. – Как… от кого прикрывать?..
– А ты так до сих пор ничего не понял? – вновь услышал он в трубке – это злобное, горько-насмешливое… обреченное. – Не понял – что то, что готовили мы, готовилось и нам?.. Мы просто опередили их со своим вторжением – на какие-то сутки. Врываясь, мы видели здесь их катера – они уже напоготове…
– Думаешь, будет погоня? – хрипло отозвался Романов.
– Конечно. Теперь им надо добить нас окончательно… и они это, ясное дело, понимают не хуже нас. Мы попробуем, маневрируя катерами, задержать их на какое-то время, чтобы дать вам уйти подальше… Все, Володька. И, наверное, прощайте уже всерьез – вы, все там… И уходите. Уходите, не теряйте времени – сейчас для вас дорога каждая…
Связь внезапно прервалась…
– Им не дадут отойти, – поняв суть замысла Первого, глухо заметил Аджамов. – Не дадут – даже если они и доберутся к катерам… на стенах полно охраны, их сразу же перестреляют сверху…
– Так что же… неужели их бросим и впрямь будем отходить?..
– Нет, – покачал головой Аджамов. – Не для того все же пришли…

 Короткий, пристальный взгляд друг на друга Аджамова и Романова… безмолвно принимаемое совместное их решение…
Катер с резервной командой – мчащийся, на помощь гибнущей группировке, к монастырю. Во главе команды – подполковник Аджамов…
 Катер Романова и Наташи – осторожно следующий, на расстоянии, за катером Аджамова… внезапно теряющий управление и, стремительно набирая скорость, несущийся все туда же – к окаменело хохочущему, оскалом Смерти, зеву-проему опущенного моста…

… четвертая серия вновь смела атакующих… сюрикэны со звоном запрыгали по ступеням – вперемежку с очередными телами, катящимися вниз…
И новый нарастающий рокот – очередной партии десанта… сколько же его еще у Аджамова? – пораженно подумал Славка, вновь бросая мимолетный беглый взгляд в окно – в короткий миг очередного затишья.
Этот отряд, очевидно, был самым отчаянным – катер их, с ходу влетев прямо на мост, неистово завизжал по нему алюминиевым днищем… Экипаж в этом катере, надо полагать, находился соответственный же…
Он увидел все те же фигуры в камуфляже и масках, с короткоствольными «калашниковыми»-бесшумками… фигура одного из десантников показалась ему вдруг странно знакомой… он судорожно напряг память… но уже в следующий миг думать об этом вновь стало некогда…
Охрана, на ходу меняя тактику боя, вновь исступленно устремилась назад… и снова, после короткого боя с десантниками, отступила – вновь показываясь на верхних ступенях лестницы…
Пятая – уже последняя, резервная кассета сюрикэнов понеслась уже едва ли не над самыми плитами пола – Славка боялся задеть уже явственно различимых сзади десантников… хруст ломающихся голеней и ступней донесся до него даже сюда…
Нервы охраны, зажатой и мечущейся между двух огней, наконец, не выдержали – взорвавшись долгожданным для собственных, изнемогающих от нечеловеческого напряжения нервов Славки истошным отчаянным воплем:
– Сдаемся!.. Не стреляйте, суки, сдаемся!..

 Победа. Поверженные и обезоруженные остатки гарнизона, сгоняемые в один из подвалов монастыря…
 Выполненная и оконченная миссия Славки.

… Славка обессиленно привалился к простенку… и вновь перед его полузакрытыми глазами промелькнула, странным видением, знакомая фигура в пятнистом комбинезоне, выпрыгивающая из подходящего катера. Но среди десантников, уводящих с лестницы вниз уцелевшую обезоруженную охрану, Славка ее уже не увидел…
И все же нечто, однако, он сумел разглядеть… нечто очень знакомое – в этой полутени в мешковатом камуфляжном костюме, скрывающем очертания тела…
Тела, фигуры… фигурки…
И снова он так и не вспомнил… подсознание словно сопротивлялось, не желая определять увиденный образ – в оформившуюся уже, узнаваемую реальность... Отчего-то оно упорно этого  н е   х о т е л о  – его собственное подсознание…
Славка глубоко вздохнул… открывая, наконец, глаза…
Ладонь скользнула в очередной кармашек-отсек, появляясь обратно со свернутой в тугой комок тонкой волосяной веревкой…
Разматываясь, кагинава опадала широкими кольцами на пол, пока в славкиных руках не остался самый кончик веревки – с закрепленной на нем крохотной трехпалой «кошкой»…
Зацепив один из крюков этой металлической кошки за каменный выступ окна внешней стены, Славка набросил кольца веревки на локоть и перевалился на подоконник, беглым взглядом окидывая происходящее внизу…
Там было безлюдно, опустевшие катера лениво покачивались, на крепежных цепях, на волнах, мелкой зыбью время от времени пробегающих по поверхности воды…
Славка еще раз вздохнул – глубоко и удовлетворенно – как человек, закончивший, наконец, неимоверно тяжелую, но такую важную и необходимую работу… извлек и зажал в зубах узкий короткий меч.
И, перебросив тело уже за подоконник, начал медленное нисхождение…
Опускаясь по веревке, он снова окинул взглядом все так же пустеющие катера… с затаенной надеждой. И вновь всплыло его странное, навязчивое воспоминание – о фигуре в мешковатом камуфляжном костюме, выпрыгивающей из подошедшего катера – вслед за другими такими же фигурами в пятнистых комбинезонах.
Фигуре… фигурке… фигур…
Он вновь напряг память – яростно переламывая непонятно-упорное сопротивление подсознания, все так же исступленно загораживающего собой определяемый образ. Он длился всего лишь какой-то миг – миг противостояния с собственным подсознанием… миг, показавшийся Славке отчего-то вдруг вечностью…
Но вот подсознание, сламливаемое в своем неестественном сопротивлении, и вновь переподчиняемое рефлекторным командным системам, дрогнуло… и покорно вытолкнуло, наконец, сокрываемый образ…
Он едва не вскрикнул – ощутив резкую боль… от веревки, беспрепятственно помчавшейся по коже вдруг ослабевших ладоней… и вновь судорожно сжимая их на веревке – на расстоянии каких-нибудь полутора метров высоты – от все так же покачивающегося под ним ближайшего катера.
Он уже знал, кому принадлежит увиденная им фигурка – поняв это только что и внезапно…

 Истина – открывающаяся вдруг перед Славкой – неожиданно и страшно… и, увы, уже слишком поздно…

… Свет едва проникал в высокие узкие окна, едва ли и достигая уже в полную силу середины огромного пустынного помещения… в бессилии проникнуть дальше, круто устремлялся вверх – теряясь уже где-то там, высоко под куполом – в каменных полукружьях древней монастырской трапезной, в боковые приделы-подвалы которой молчаливые фигуры в камуфлированных комбинезонах загоняли, подталкивая прикладами автоматов, остатки поверженной, обезоруженной, скованной наручниками охраны…
Его и впрямь было губительно мало, этого света, вползающего в скупые прорези средневековых окон – для того, чтобы выявить из обволакивающей все вокруг полутьмы полностью все пространство… и все же безусловно достаточно – для того, чтобы две группы людей, в самом центре этого зала, могли видеть друг друга. Точнее, группу – и стоящего напротив нее одинокого человека – коренастого, с внушительными залысинами и крохотным носиком – странно непропорциональным на широком невыразительном лице. Прищуренные глаза его глядели прямо перед собой – настороженно и угрюмо…
– Ну, вот мы и встретились, – усмехнулся ему передний из этой группы, отстоящий от нее на полшага, выделяясь – приземистый, медведеобразный, с круто выдающимся вперед низким лбом и массивным подбородком – под неожиданно тонкими, кривящимися в удовлетворенно-презрительной усмешке губами. – Вот мы и встретились, Монах… хотя в ближайшее время, я так полагаю, ты эту встречу уж никак не планировал. А если и планировал, то ведь совсем по-другому… не так ли?..
Человек с залысинами минуту смотрел на него – застывшим в каменной неподвижности взглядом… перевел этот взгляд на человека, стоявшего рядом с его собеседником… опустил голову.
– Ведь ты же не так, не так планировал эту встречу… сволочь. Встречу – которую ты все же планировал… и которую ты получил совсем по-иному… Встречу, для которой нам пришлось пожертвовать лучшими из нас – Сережкой Малинниковым, Петькой… подполковником Аджамовым. Аджамовым… Третьим – светлая и вечная память этому человеку… быть может, единственному здесь, сумевшему остаться таковым до конца… Лучшими из нас – теми, кого ты, со всей своей сворой, ногтя не стоил – ты понимаешь ли это… ты, сука? Теми, которыми нам пришлось пожертвовать – за то, чтобы вас уже не было – здесь…
– А ты понимаешь, что тебе за это будет, Первый? – вдруг спросил его, поднимая голову, человек с залысинами.
– Будет? – медведеобразный даже отшатнулся от неожиданности. – Будет?.. Ты слышал, Второй? – обратился он к стоящему рядом с ним, чуть сзади – худощавому человеку лет тех же шестидесяти с небольшим, с коротенькой бородкой-эспаньолкой и бесстрастным проницательным взглядом – из-за стекол очков в тонкой золотой оправе. – Ты слышал, что он сказал, Романов?..
Человек с бородкой и в очках в золотой оправе чуть усмехнулся… кивнул.
– Ты сказал «будет»? – вкрадчиво-ненавистно переспросил медведеобразный… Первый. – Быть может, ты, по обычной своей тупорылости… тупорылости, подводившей тебя всякий раз, а на этот раз подвевшей уже окончательно, думаешь, что ты и вправду сумеешь нас как-то потом ущемить… нас, пожертвовавших столь многими из нас, чтобы эта встреча все-таки состоялась?.. Пожертвовавших даже Аджамовым – которому я отдал приказ идти на смерть… сделав это пусть и невольно?.. Аджамовым, даже Аджамовым – ради того только, чтобы войти сюда… сюда, к вам, вашим черным душам – твоей и тех, кто сидел здесь на твоих заповедных контейнерах с героином… Неужели ты и вправду думаешь, что тебе дадут это сделать?..
– Дадут? – коренастый человек с залысинами чуть побледнел, невольно отступая назад. – Дадут?.. Что ты хочешь этим сказать, Медведев?..
– То, что ты только что и подумал, – насмешливо прорычал медведеобразный… Медведев.
– Я коронован вором в законе… и отвечаю только перед воровским сходняком, не забывай это, Первый…
– А я коронован Тропой… и лишь перед ней же и отвечу, если понадобится… и как ты считаешь, какая из этих двух наших сущностей выше?.. Или ты, прикрываясь воровским званием, рассчитываешь, что вашу банду усадят на стоящие у входа катера и предоставят спокойно уйти?.. Если вам и дадут уйти, то только туда, – массивный короткий палец Медведева ткнулся куда-то себе под ноги, вниз. – Туда… ты понял?.. 
Коренастый, видимо, понял… побледнев еще больше и попятившись.
– И первым пойдешь туда именно ты – расплатой за все, что ты натворил… и еще натворишь – если мы вдруг размякнем и не скормим всю твою шайку рыбам. Или, может, все же возьмем и размякнем… а, Второй?
– Не думаю, – спокойно произнес человек с бородкой… Романов.
– Слышишь? – тот, которого называли Медведевым, вновь грузно повернулся к человеку с залысинами. – Слышишь?.. Второй так не думает… а ведь во многом именно благодаря ему мы и сумели окончательно взять вашу шайку. Ему… да еще Аджамову – еще раз светлая память этому человеку. А ты, вижу, так и не обзавелся ни подполковниками, ни психологами, Монах… что-то не попалось нам таковых среди твоего твердолобого сброда. Не попалось ведь… а, Владимир Маркович?..
– Нет, – бесстрастно ответил Романов. – Что-то не заметили, Михаил Фомич. Господин Монастырский, как обычно, надеется лишь на собственную голову…
– Точнее, надеялся, – перебил его медведеобразный. – Потому как господину Монастырскому через полчаса уже не понадобится – то, на что он надеялся. И пронадеялся…
Человек с залысинами внезапно увидел перед собой черную дырочку… крохотную, непроницаемо-черную – ствола пистолета, с рукоятью, сжимаемой короткими массивными пальцами. Едва ли он успел как-то отреагировать, осознать этот миг, ситуацию… раздался негромкий хлопок и человек с залысинами тяжело рухнул на пол, ничком, лицом вперед. Пальцы полусогнутых рук еще какое-то время судорожно скребли каменную поверхность пола – у самых подошв медведеобразного… наконец, вздрогнули несколько раз напоследок и замерли – заканчивая короткую вялую агонию безжизненно распростертого тела…
Лица спутников медведеобразного оставались все так же спокойны – этот выстрел был явно давно уже определенной, завершающей точкой – того, ради чего они, собственно, здесь и оказались – в этой древней монастырской трапезной, со сводчатыми высокими потолками и узкими прорезями-окнами – со струящимся из них сюда, внутрь, неверным, приглушенным светом…
Медведеобразный тяжело повернул голову вправо… опустил брови почти на веки – встречая взгляд стоящего рядом и набычиваясь в безмолвном вопросе…
– Да, – бесстрастно подтвердил тот, которого называли Романовым. – Это было действительно необходимо… и ты понимаешь это не хуже нас всех, Первый. И если бы это сделал не ты, через минуту это сделал бы я… или любой из друзей пятерки Сергея Малинникова… или Стефан – потерявший этой ночью лучшего друга. Или кто-то другой – из нас… до последнего звена порядковой цепочки веры. Просто ты выстрелил первым – только-то и всего, делая то, что должен, обязан был сделать. Первым – оттого, что ты Первый.
Медведеобразный кивнул – успокоенный и удовлетворенный ответом.
– А что будем делать с его сворой? – отрывисто спросил он у Романова – кивая на начинающее уже коченеть тело человека с залысинами перед ними.
– Ты считаешь, что нам так уж нужны отступники? – пожал плечами Романов. – Даже если они и бывшие наши товарищи?..
– То есть…
– Конечно. Пусть отправляются вслед за своим главарем… Так, думаю, будет лучше всего – и для них… и для всех нас… И потом… какой смысл отдавать заведомо невыполнимые приказания? – вздохнул Романов. – Все равно никого из них не довезут живым до того берега – ни команда погибшего Петьки-Шестого, ни команда погибшего Сергея Малинникова… ни даже, наверное, мы с тобой – команда погибшего подполковника Аджамова…

… Он снова настороженно приостановился и замер – прижавшись к стене и прислушиваясь.
Прислушиваясь, вслушиваясь – вновь обострившимися до предела рецепторами восприятия. Короткий меч, стискиваемый кулаками в перчатках у груди, коснулся острием подбородка. Внезапная боль возвратила ощущение реальности… реальности?.. какой именно?..
Славка плотно зажмурил глаза – на какой-то миг… вновь широко распахнул их. Реальность не исчезла – оставаясь все той же… какой именно?..
Мимо него, почти задев, но так и не заметив, пронесли несколько носилок – с неподвижно лежащими на них телами. Вглядевшись в уже обострившееся, застывшее в едва заметной усмешке лицо одного из них, он вдруг узнал в убитом Аджамова…
Подполковника Аджамова – из той, оставленной им накануне реальности… какой именно?..
Мертвого подполковника Аджамова – уходящего из этой в какую-то новую реальность… какую именно?..
Или… или никуда он не уходит, Аджамов – оставаясь все тут же, потому что не существует ни реальности, ни ирреальности, как учил его некогда Накамура – а лишь зыбкое их отражение, мечущееся между двух повернутых лицом друг к другу зеркал…
Отражение, образ… сущность – то и дело перетекающая из одного из этих зеркал в другое…
Постояв, он снова заскользил вдоль стены – почти сливаясь с ней цветом. Цветом костюма – вновь вывернутого им наизнанку… первоначальной, исходной его стороной.
Уже почти совсем рассвело – и глубокий темно-синий оттенок обратной стороны, цвет тени крадущегося призрака, уже не мог сокрыть его – из-за разливающегося уже вовсю утреннего света, неумолимо растворяющего, стирающего тени. Тени… и призраков, сокрываемых ими – как оболочкой…
Цвет, возвращенный им только что первоначальный, исходный цвет его оболочки – костюма – возвращающейся исходной реальности.
Оболочки – цвета возвращающейся исходной реальности…

… – Одиннадцатый, Тринадцатый, – все так же отрывисто приказал, не поворачивая головы, медведеобразный. – Отправляйтесь и займитесь этой сволочью…
Десантники, стоявшие по сторонам группы за ним, молча кивнули и, перебрасывая с плеч на бедра стволы «бесшумок», направились к одному из боковых приделов – с частью запертых там остатков поверженной команды человека с залысинами…
И – странность! – небольшая фигурка в центре группы, дотоле загораживаемая одним из этих десантников-ликвидаторов, оказалась вдруг ошеломляюще узнаваема… фигурка… фигурка девушки…
Девушки – с внешностью бесследно пропавшей Наташи Берко.
Пропавшей – и возникшей внезапно – в этой одинаково-камуфляжной группе, рядом с двумя плечистыми подтянутыми десантниками…
И – очередная странность – лица этих десантников тоже были до неправдоподобия узнаваемы – лица былых оскорбителей девушки… с тем лишь различием, что сейчас на них, вместо джинсов и пестрых рубашек, были пятнистые комбинезоны и висящие на груди короткоствольные автоматы-бесшумки… но лица были все те же.
И – продолжением этой очередной странности – девушка, по-видимому, не испытывала от этого противоестественного соседства никакого дискомфорта, спокойно перебрасываясь со своими неудавшимися насильниками фразами – приглушенными, во время суда над человеком с залысинами, до полушепота…
И – все новыми и новыми звеньями этой, начавшейся с неожиданного появления пропавшей девушки, и продолжающейся цепочки странностей – уже контрастно-сочетаемой ее стороной – девушка выглядела именно так, как выглядела в тот вечер… вечер едва не происшедшей с нею трагедии.
Именно так – все в том же простеньком платье и скромных туфельках… так, такой же – вплоть до мельчайших деталей в косметике и прическе.
Такой, какой ее и увидел впервые подоспевший на помощь Славка…
Человек с короткой бородкой, стоящий в этой монолитной камуфляжной команде впереди, рядом с медведеобразным, вдруг инстинктивно ощутил еще чье-то присутствие – сделав это, скорее всего, подсознательно, уловив это присутствие каким-то, давно выработанным и укрепившимся в нем сверхчутьем…помедлив чуть, оглянулся.
И увидел неподвижно застывшую в высоком проеме-арке двери фигуру. Лицо вошедшего скрывала маска – с виднеющимися из-под нее лишь глазами… маска все того же матово-черного цвета костюма. Цвета костюма-комбинезона… цвета перчаток – сжимающих рукоять короткого, прижатого к груди меча…
В глазах человека с бородкой мелькнуло легкое недоумение… и досада?..
– Слава?.. Ты здесь?.. Но почему ты не у катеров – ведь ты должен ожидать Наташу именно там?..
Девушка резко обернулась.
И увидела стоящего в двух-трех шагах от нее – все тем же безмолвным изваянием – Славку.
Веки ее дрогнули… затрепетали. В глазах неудержимо мелькнула затаенная радость – едва уловимо… губы тронула еще несмелая, еще начинающаяся только улыбка… они зашептали – горячо, прерывисто, бессвязно…
– Славик… Славик, любимый… Видишь – мы все же встретились… мы все же встретились, встретились, Славик… Вот мы и встретились… Вот мы и встретились… Славик…
И эта фраза ее – последняя – прозвучавшая только что под полукруглыми каменными сводами трапезной, была лишь повторением той самой фразы двухмесячной давности, возвращаемой, множимой сейчас – эхом акустики старинного зала, всего лишь ее повторением… 
Повторением… продолжением.
Возвращением…

Она подалась вперед… и отшатнулась, осеклась, ударившись внезапно в ответный взгляд – холодный, уже отчужденно-далекий… знающий.
Губ его коснулась усмешка – такая же ледяная, непроницаемо-незнакомая… чужая.
– Да. Вот мы и встретились… Пятая…
Девушка попятилась… судорожно и беспомощно приподнимая ладони к лицу… словно защищаясь – от этого имени… взгляда? Взгляда – сквозь прорезь маски – глядящего уже из иной реальности…
… Конечно… конечно, когда-нибудь ты встретишь их – непременно, – вдруг вспомнились ему эти давние-давние слова Накамуры… ему, пятилетнему ребенку, только что потерявшему все… как и сейчас. – Их – или таких же… подобных. Но ведь этого будет еще слишком мало – лишь встретить. Встретив, нужно ведь что-то противопоставить. Силе – силу, изощренности – изощренность… беспощадности – беспощадность. Равному – равное. Лишь тогда ты сумеешь превратить эту встречу в возмездие, а не в растерзание – очередной жертвы этих зверей…
А  л ю б о в ь?  – вдруг горько подумалось Славке. – Любовь – которую забыл упомянуть тогда Накамура… забыл – или же просто не счел пока нужным – оттого, что его ученик был тогда еще слишком мал – чтобы знать и такой вид противостояния.
Противостояния  любовью.
Поруганной, изолганной его любовью… вспыхнувшей и возникшей внезапно его, Славки, любовью – натолкнувшейся на лицемерие и обман.
Лицемерие и обман – так неосторожно принятые им за ответную любовь… лицемерие и обман, которые губительно пропустили внутрь его недремлющие сигнальные системы – оттого, что не знали этого вида вторжения.
Вида противостояния – так и не открытого ему тогда Накамурой…
Противостояния – со встреченной им однажды любовью… встреченной?..
Да… встреченной… встретившейся.
Встретившейся – для противостояния…
Наташа смотрела на него… неотрывно.
Неужели это и есть конец их встречи… их разговора?..
Разговора – оканчивающегося, даже не начавшись…

… – Но ведь это, как я понимаю, еще не конец разговора… не так ли?
– Нет. Не конец…
– Ты, разумеется, хочешь знать, какова будет реакция твоего Славика – в этот момент… наступающий для него «момент истины»?..
– Да.
– Касаемо тебя?..
– Да. Касаемо меня, – негромко подтвердила Наташа… напрягаясь и внутренне замирая… и готовясь – к ответу…
И тут же ошарашенно отмякая – вслед за этим прозвучавшим ответом…
–  Не знаю.
– Не знаете? – Наташа смятенно смолкла… беспомощно и растерянно.
– Нет, – ровно подтвердил Романов.
– Но ведь… но ведь вы же…
– Психолог, хотела ты сказать? – без труда угадав и эту ее мысль-фразу, окончил ее Романов. – Психолог, да. Точнее, лингвист. Которому ты предлагаешь сейчас стать полиглотом…
… – Две психологии… два мира, два образа мыслей… два полюса, совершенно не соприкасающиеся между собой. Философия Запада – и философия Востока, философия совершенно полярная нашему образу мыслей… непредсказуемая.
Философия-загадка, которая, в свою очередь, лишь основа – для философии еще более загадочной, изощренной и непредсказуемой – философии ниндзя, воинов-невидимок… философия Пути и движения воина по нему. Философия, которая имеет с философией Востока, породившей ее, столько же общего, сколько сама эта философия Востока имеет его с философией Запада…
Быть может, это будет понимание и прощение, быть может, ненависть и презрение, быть может, холодное безразличие… быть может, что-то еще. Десятки предположений, каждое из которых может оказаться истинным, и которые все вместе могут оказаться ошибочными…
Я – не знаю… и никто не знает, как он поведет себя в этот «момент истины»… открывшейся ему внезапно истины.
И каков будет его выход.
Выход… выбор.
И даже не его, а Пути, по которому он идет и единственно который и диктует воину его линию поведения…
Линию… волю – Пути, в котором он лишь движущаяся песчинка, составная его частица. Пути – какой-то неведомой и непостижимой нам колоссальной Программы, установки которой властвуют в нем… над ним – и определяя, выбирая этот единственно верный вариант выхода… выбора. Верный для этой установки-программы… и лишь для нее. Программы – зомбирующей и подчиняющей личность… и отнимающей у нее, этой личности, право, ей и только ей принадлежащее право – право выбора… выхода.
И я хочу, чтобы ты это знала тоже – противопоставляя этой незримой могущественной Программе свою любовь – которая, в какой-то мере, тоже, в сущности, та же программа – хотя и неизмеримо более хрупкая и уязвимая.
– Но вы сказали и «что-то еще»… То есть, реакцией на момент истины может стать и что-то еще… кроме прощения, ненависти или безразличия…
– Да, – сказал Романов. – Что-то еще… Или ничего. Я не знаю, я лишь предполагаю. Что-то еще… или ничего.
– Но если что-то еще… тогда что? – все пыталась она дойти до возможного предела понимания. – Что именно?
– Огонек, – ответил Романов. – Огонек – один из многих, сокрытых сейчас непроницаемой завесой тьмы. Который мы увидим, лишь когда тьма приоткроет над ним эту завесу… не ранее…

– Я так понимаю, я больше не нужен? Моя роль в представлении уже закончена?..
Ответ и не требовался.
Даже услышанный, он стал бы лишь подтверждением – уже очевидного…

… – И последнее… и это уже от себя, – внезапно сказал Аджамов. – И я хочу, чтобы это ты запомнил не хуже, а может быть, даже и лучше, чем все остальное…
– Я слушаю.
– Как бы то ни было, как бы там ни обернулись дела, знай, что Наташа тебя все же любит… очень любит… быть может, намного сильнее, чем ты это себе даже представляешь… и, быть может, даже больше собственной жизни. Это я к тому, что у Кащея ведь, Иван друг царевич, в запасе много всяких обличий – кто знает, в какое из них он мог обернуть твою Аленку…

… Но ведь этого еще слишком мало – лишь встретить. Ибо, встретив, нужно что-то противопоставить. Силе – силу, изощренности – изощренность… беспощадности – беспощадность. Равному – равное. Лишь тогда ты сумеешь превратить эту встречу в возмездие, а не растерзание – очередной жертвы…

Равному – лишь равное.
И единственный выход, диктующийся ему постулатами Пути, состоял в том, чтобы, вырвав из сердца, швырнуть эту любовь обратно – туда, откуда она пришла, откуда возникла… откуда ее впустили в его сердце – ядовитой змеей, неслышно проползшей мимо сигнальных систем и ужалившей так раняще и безвозвратно… отшвырнуть – с ненавистью и отвращением. Только тогда это станет победой – пусть даже и ценой собственной жизни…
Победой – над любовью-змеей, любовью-врагом… и, в итоге, над самим собой.
Победой над собой – совершенной победой воина на Пути.
Пути – приемлющем лишь совершенство…

… Они зомби, зомби – они, мы… все – пойми же, наконец, это, девочка.
Зомби, подчиняющиеся лишь своим установкам-программам – страшным, разрушительным программам, насильственно вкладываемым в нас кем-то извне. Или принимаемым нами самими, добровольно. Философии, теории, концепции… истины – каждая из которых претендует лишь на свою, и только на свою исключительность и непогрешимость.
Программы, комплексы, схемы – делающие из нас, своих носителей, сверхлюдей – ценой разрушенной этим знанием личности… личности, отнятой, в итоге, у самой себя.
Религии, террор, любовь, фашизм, ниндзюцу – какая, в сущности, между всем этим разница…

… – Как узнать, что открывающееся тебе событие – начало Пути… как понять, распознать истинное его начало?
– Невозможно распознать это начало… ибо никто его не определяет – кроме Пути. Ибо начало это – в начальной, исходной, зарождающейся его точке – такое же зыбкое, эфемерное и неуловимое, как и сам Путь. Путь – которого ты не видишь, лишь ощущаешь. Так же и начало его – которое ты можешь только ощутить. Сигнал, который раздастся – и который очень важно не спутать с ложным. Две линии Пути идут параллельно, не пересекаясь, но и не расходясь – черная и красная… линия Жизни и линия Смерти. Сигнал – который важно понять, с какой стороны он прозвучит…
– А если я не услышу его?
– Ты услышишь. И сам определишь этот миг – миг начала Пути. И это – самое важное. Ибо ошибка здесь – смерть…

 Выход – диктуемый Славке перед открывшейся вдруг ему истиной неумолимым в своем совершенстве Кодексом Пути, Кодексом древнего Дома Хаттори.
Выход – неожиданный и страшный – и, однако, единственно приемлемый и возможный.
Выход – который не в силах оказался предусмотреть даже изощренный знаток человеческих душ, многомудрый психолог Романов…

Славка шагнул вперед.
Меч со звоном упал к ногам девушки… оглушительным звоном – в наступающей вдруг мертвой тишине… звоном – заставившим всех вздрогнуть невольно…

… – И вот что я еще тебе скажу, мой малыш – и уже напоследок. Путь – это жизнь. Смерть – лишь конец реальности… очередной. Очередного ее отрезка – жизни, которая никогда не кончается, ибо тогда утрачивает свой смысл и Путь. Пути невозможно утратить смысл, невозможно умереть. Вспомни-ка – XXXVII Трактат Сокровенного знания Дома Хаттори:

Путь, начавшийся для тебя однажды,
Он уже никогда не закончится.
Кончаются лишь его отрезки – 
Строками остающихся позади иероглифов,
Остывающей кровью высыхающей туши.
Но кто скажет, что именно эта строка – последняя,
Погребальная повязка
			на мертвых глазах Поэзии?..

Ибо так же, как невозможно распознать начало Пути, невозможно распознать и его конец… кто может знать, что какая-то очередная строка открывающегося и открывающегося перед тобой стихотворения – последняя, не дочитав его все до конца? И конец строки предыдущей – лишь начало строки последующей… и так до бесконечности, мой мальчик – ибо Путь не имеет конца…

Рука скользнула в карман… очередной – его костюма, костюма тени отражающейся реальности… очередной – и последний.
Карман-клапан – с оружием противостояния.
Противостояния с любовью.
Противником, с которым предстояло сразиться сейчас равным оружием.
Равному – лишь равное…
Нож… ритуальный нож-кусунгобу, отточенный, как и все остальное, взятое им сюда оружие, до бритвенной остроты…
Девушка не шелохнулась… еще не понимая. И безропотно ожидая удара – с вымученной и чуть печальной усмешкой…
Славка вновь поймал ее взгляд – удерживая… и начиная…
Лезвие кусунгобу на миг коротко и тускло блеснуло – очерчивая в воздухе сокровенный символ Пути… и с силой вошло под солнечное сплетение – по самую рукоять…
Резкий рывок сжимающего нож кулака – вверх, к подбородку…
И начинающееся медленное падение – вперед…
Широко раскрытые его глаза неотрывно глядели на девушку – уже не выпуская ее взгляда… не отпуская.
Девушка закричала – миг спустя, опомнившись… крик ужаса и отчаяния, смешиваясь с побежавшим сзади нее по рядам невнятным ропотом все того же ужаса и замешательства, взлетел под старинные своды – смертельно раненной на излете птицей… запоздало бросилась вперед… вперед, к нему… к ножу, ушедшему совсем не туда, куда она не страшилась уже и ожидала… в противоположную сторону.
Сторону – противо… стояния…
– Нет… нет! Не надо… не надо – так… не надо, – исступленно закричала она – вновь охватываемая неудержимо этим очередным своим странным приступом-конвульсией – реакцией на страшное и непоправимое. – Не надо, не надо… так!
Ее подхватили, удерживая за плечи, обрывая этот ее отчаянный рывок вперед – стоявшие позади Седьмой и Стефан…
Девушка судорожно забилась в их руках – этой внезапно упавшей сверху, в агонии, подстреленной птицей…
– Не надо… не надо… так… 
Сзади, невидяще расталкивая толпящиеся перед ним локти, плечи, спины, к Наташе уже бежал, спотыкаясь, Романов, нелепо взмахивая длинными кистями приподнятых рук… короткая эспаньолка, топорщась, судорожно приподнималась вверх-вниз, из-под сбившихся на бок очков текли крупные слезы, сползая по щекам и теряясь в усах и бородке…
Романов слепо охватил девушку за худенькие, сотрясающиеся в рыданиях плечи… зашептал – горестно и сострадательно.
– Оставь… оставь, дитя мое… не надо. Этому обычаю сотни лет… мальчику уже ничем не поможешь. Оставь, не тревожь его – дай ему умереть спокойно… это единственное, что мы можем сейчас для него сделать…
Она не слышала… или не хотела слышать…
– Нет… нет, нет – не надо… так. Помогите, помогите! Кто-нибудь, кто-нибудь, помогите…

… помогите же… пожалуйста!!.
Прямо перед ним трое крепких парней держали какую-то девушку… все то же его подсознание успело выхватить из почти сгустившейся уже вокруг темноты даже выражение глаз девушки – расширенных, переполненных болью и ужасом, молящих беспомощно… затравленный, обезумевший взгляд внезапно пойманной и сжатой в кулаке синицы…
Славка вдруг увидел ее взгляд – прямо перед собой – с бушующими, неистовствующими в нем недоумением, ужасом, болью… отчаянием…

… И на этот раз уже, кажется, настоящими…
Он сомкнул глаза – медленно и удовлетворенно… губ его на миг коснулась улыбка – мимолетная… прежняя его, вернувшаяся на миг улыбка. Вернувшаяся – и тотчас же скользнувшая вслед – туда, за ним, в иную уже реальность… вслед…
Реальность – в которой закрывшиеся уже его глаза продолжали видеть… и воспринимать…

… начало его – которое ты можешь только ощутить…
Сигнал, который раздастся – и который очень важно не спутать с ложным. Две линии Пути идут параллельно, не пересекаясь, но и не расходясь – черная и красная… линия Жизни и линия Смерти. И грань между ними – Сигнал. Сигнал – который важно понять, с какой именно стороны он прозвучит…
– А если я не услышу его, этот сигнал?
– Ты услышишь. Ибо Путь даровал тебе свой божественный Знак.
– А каков он будет, этот сигнал?
– И этого тоже никто не знает – кроме Пути. Ты сам должен определить этот миг – миг начала Пути. И это – самое важное. Это самое важное, мой малыш – ибо ошибка здесь станет фатальной… А теперь нам пора отправляться спать… уже слишком поздно. Уже слишком поздно… и время неоправданно затянулось – для нас обоих…
– О-ясуми насаи…
– О-ясуми насаи… спокойной ночи, мальчик мой…

… Сон… сон-видение из его реальности накануне – ослепительно-отчетливое, еще только смешивающееся с явью, но уже неуклонно в нее перетекая. Ощущение реальности стремительно исчезало… или, наоборот, появлялось?.. новой реальности – с растворяемыми ею очертаниями помещения, контурами предметов… исходной пустотой – исчезающей старой реальности и появляющейся взамен новой…
Он внезапно увидел себя рядом с их домом… привычным домом его детства… с воротами – еще не знающими пришедшей уже после краски цвета морской волны…
Он вдруг увидел мать… это была она, Сонька, Сонька-сакура – еще цветущая, еще не отцвевшая сакура, совсем юная, младше даже его – теперешнего… она смеялась, смеялась… и протягивала руки к нему, приседая на корточки – такая, какой он и запомнил ее…
– Мама… мама! – Славка смотрел на нее… даже в той, остающейся где-то вне, вне его реальности ощущая на губах солоноватый привкус слез. – Мама, мамочка… мама-сакура!..
Он вдруг увидел их всех – отца, бабушку, стоящих рядом с ней… улыбающихся ему…
И неторопливо идущего к нему Накамуру…
Лицо Накамуры не изменилось и после смерти – оставаясь все таким же невозмутимо-бесстрастным… и все же нечто неуловимое уже ушло из него, этого лица – быть может, усмешка, таящаяся в уголках едва заметно приподнятых губ…
– Дедушка, – закрытые… или уже широко открытые… широко закрытые?.. глаза его смотрели на него, приближающегося. – Дедушка… дедушка Накамура… ты тоже здесь? Вы, все… здесь?..
– Мотирон, – губы Накамуры чуть тронула усмешка. – Мотирон… конечно, мой мальчик. Но почему это тебя удивляет?.. Разве я когда-нибудь говорил, что какой-то отрезок Пути есть конец самого Пути?.. Нет, нет… конечно же, нет – этот великий Путь бесконечен, заканчиваются лишь его отрезки – чередующимися сегментами на манрики-кусари, «всесильной цепи» Бытия…
Отрезки – по которым мы движемся, то и дело обгоняя и поджидая в них один одного…
Накамура был уже почти совсем рядом, вплотную.
Славка улыбался, улыбался ему – безбоязненно и безмятежно – разве возможно было ожидать от Накамуры, Накамуры, его alter ego, какого-нибудь лукавства или зла?..
– И вот что я еще тебе скажу, мой мальчик – и уже напоследок. Путь – это жизнь. Смерть – лишь конец реальности… очередной. Очередного ее отрезка – Жизни, которая никогда не кончается, ибо тогда утрачивает свой смысл и Путь. Пути невозможно утратить смысл, невозможно умереть. Вспомни-ка – XXXVII Трактат Сокровенного знания Дома Хаттори:

Путь, начавшийся для тебя однажды,
Он уже никогда не закончится.
Кончаются лишь его отрезки…

Реальность расступалась… звуки и контуры, проявляющиеся из этой серебристой дымки, набирали полноту и объемы… Славка увидел вдруг над собой лицо… лицо Накамуры – плавно, торжественно, нараспев читающего, склонившись над ним, умирающим, «Слово прощания» его Дома, Дома Хаттори – над ним, последним из его воителей, дэн сэнто, на котором завершалась многовековая история этого Дома…
Губы Славки медленно шевельнулись… еще неподатливые, словно одеревеневшие… оцепеневшие…

… Кончаются лишь его отрезки –
Строками остающихся позади иероглифов,
Остывающей кровью высыхающей туши.
Но кто скажет, что именно эта строка – последняя,
Погребальная повязка
			на мертвых глазах Поэзии...

Звуки, шорохи, запахи теряли очертания, уходили… переходили?.. в какую-то иную свою сущность… реальность – возникая в ней вновь, отчетливые, омытые, очищенные этим неуловимым переходом…

… – Помогите, помогите! Кто-нибудь, кто-нибудь, помогите, помогите же!..

… Покидаемая им реальность еще вернулась на миг к нему – словно судорожно цепляясь, удерживая его в себе… закрытые, мертвые уже глаза вновь на мгновенье широко распахнулись – охватывая стремительно приближающиеся древние каменные плиты пола трапезной залы… на них, вспыхивая, разлетались алые брызги… разлетались… распускались – первым нежным трепещущим лепестком сакуры…
… так рано и страшно отцвевшей когда-то вишни-сакуры… лепестком, обернувшимся вдруг стальной отточенной ладонью, возвращающейся из небытия – обратно…

… обратно…

… Серия сюрикэнов, расходясь веерообразно, понеслась вдоль противоположной стены – справа налево… жидкость, растекающаяся на стальных, отточенных до бритвенной остроты гранях, взаимодействуя с кислородом, вспыхивала – запоздало – создавая жутковатый, фантастический эффект вдруг возникающих в воздухе из ниоткуда смертоносных огненных дисков… диски… лепестки – отцвевшей когда-то вишни-сакуры… а вслед им летели все новые и новые лепестки – все возвращающиеся и возвращающиеся из небытия…

… – Кто-нибудь, кто-нибудь, помогите, помогите же… пожалуйста!..